Чтение онлайн

Сын Анисьи, лихой гуляка и бабник дед Григорий не попал под «раздачу» совершенно случайно. Когда в тридцать седьмом году пошли аресты, какой-то добрый человек предупредил, что за ним вот-вот явятся люди из органов. Дед вскочил на коня и был таков! Несколько лет он прятался по лесным заимкам, потом учился где-то ветеринарному делу, а когда жизнь стала входить в нормальное русло, начал лечить лошадей.

В Великую Отечественную Григорий Васильевич с санитарным эшелоном ездил по местам боев, собирал раненых лошадей и отправлял на лечение в тыл. Получил ранение, но нетяжелое. Деду повезло – пуля прошла навылет через челюсть. После окончания войны он не расстался с любимым делом. Разъезжал по районам Кемеровской и Новосибирской областей, организовывал ветеринарные лечебницы, возился с лошадьми, коровами и прочей живностью, каковую, судя по всему, любил куда больше, нежели представителей вида «гомо сапиенс».

Помимо распевания пьяных песен, дедуля ничем особенным Натке не запомнился, а вот его мать Анисья, ее первая нянька, оставила в душе яркий след. Несгибаемая характером старушка происходила из семьи старообрядцев и строго хранила обычаи древней старины. Прабабка на дух не переносила запах табака, ела из отдельной посуды, пила из собственной кружки, стирала свое белье в отдельном тазу и т. д. Алексей Михайлович нередко вспоминал, как он однажды случайно, по незнанию, попил из бабусиной кружки.

– Она, – с восхищением рассказывал отец, – молча со всего размаху залепила мне кружкой в лоб, а затем выбросила ее как испоганенную. У меня даже шишка на лбу вздулась. Сильна баба Анисья, ничего не скажешь!

В памяти хорошо сохранились не только образ сморщенной, как сушеное яблоко, старушки, но и слова, которыми она пользовалась чрезвычайно скупо. Зато каждое ее слово отличалось необычностью и своеобразием. Ограду прабабушка называла не иначе как «горосьба», лужа у нее звучала как «лыва», ребенок не капризничал или плакал, а «уросил» или «хайлал». «Говорить» в ее исполнении звучало как «баять». «Бадажок» – так называлась палка, о которую престарелая сибирячка опиралась при ходьбе, «баской» означало «красивый», «еман» – козел, «тюрючок» – катушка ниток, «шабалы» – старые вещи.

Когда семья жила в Усть-Ламенке, в комнате у прабабушки имелось множество старинных темноликих икон. Однажды Натулька с Мариной здорово набедокурили. Когда баба Анисья отлучилась в магазин, сестры сняли с полочки все иконы и стали играть с ними, как с куклами, – повязывать платочками, укладывать спать и т. д. Что произошло, когда суровая домоправительница вернулась, легко догадаться. Финал этой истории помнился смутно, но не исключено, что сухой костистый кулачок старушки изрядно погулял по их глупым безмозглым головенкам.

…Много-много позже у Натальи Алексеевны однажды з а шел разговор с теткой Диной об их колоритной бабусе. Внезапно пр е рвав рассказ, тетушка вышла в другую комнату и вернулась со стари н ной медной иконой с голубыми эмалевыми вставками. Икона явл я лась частью четырехстворчатого складня и изображала въезд Иисуса Христа в И е русалим.

– Это от нее осталось, от бабы Анисьи, – сказала тетушка, прот я гивая икону. – Возьми себе на память, она любила возиться с тобой маленькой.

Створ был старый, потемневший от времени. Видимо, бабуся так усердно начищала медь перед каждым престольным праздн и ком, что фигуры на барельефе почти стерлись. Лишь по фигурке ослика и н а меке на фигуру человека, сидящего на нем, можно было понять, что речь идет о въезде Сына Божьего в св я той город.

Принимая в дар семейную реликвию, Наталья Алексеевна ощ у тила в душе теплую волну, припомнились строчки Андрея Тарко в ского: «И если я приподымаю руку, все пять лучей останутся у вас».

Незримыми лучами, прочно связывающими прошлое с насто я щим, а возможно, и с будущим, оказалась прабабушкина икона. Она заставила вспомнить о первых годах детства, о молодой, так н е долго прожившей маме, о сестре Марине, оставшейся без матери н ской опеки совсем маленьким ребенком, едва выбившимся из мл а денч е ского возраста. Вынимая из сундучка памяти яркие картинки детства, с завистью прислушиваясь к сонному посапыванию сос е дей по вагону и кляня свою бессонницу, Наталья Алексеевна под у мала: «А ведь Маринка характером пошла именно в прабабку Ан и сью. Хоть нос в кр о ви, да наша взяла – это как раз про нее»…

Жизнь средней сестры сложилась непросто, одиноко, но какие бы проблемы ни валились на ее плечи, она продолжала идти по жизни с сознанием своей полной правоты. Вся крепость несгибаемой старообрядческой породы, ее суровый дух сосредоточились в семье Черновцов именно в Марине.

Какие боль и страдание прячутся за внешней броней сестры, Наталья Алексеевна могла только догадываться. С самого раннего детства у них существовало непреодолимое, удивительное для самой «старшенькой» взаимное отторжение. На протяжении всей жизни они по-разному думали, чувствовали, смотрели на одни и те же вещи. Если для одной сестры какой-то предмет казался белым, другой сестре он непременно виделся черным.

В раннем детстве непримиримые противоречия выливались в отчаянные драки, причем младшая была готова биться едва ли не до крови. В девическом возрасте сестрицы по любому поводу спорили друг с другом до потери голоса, а вступив в зрелый период, обе пошли настолько разными путями, что стали встречаться довольно редко и лишь по формальным поводам.

У Натальи Алексеевны болела душа за незавидную, изломанную судьбу близкого человека. Как старшая, она ощущала подспудную ответственность за Марину. Время от времени набирала номер телефона сестры, но в ответ на расспросы о житье-бытье, слышала равнодушно-сдержанное:

– Все нормально. Работаю.

Потом на некоторое время в трубке повисала пауза, и приходилось давать отбой. В качестве послевкусия от такого «общения» оставалось чувство грусти и неясной вины. Словно это она, Наташа, виновата в несложившейся, одинокой жизни сестры.

Что касается самой Натальи Алексеевны, несгибаемость характера, как говорят англичане, не являлось ее чашкой чая. Всю жизнь, начиная с самого нежного возраста, ей было комфортнее приспосабливаться к обстоятельствам, соглашаться (на словах) с любой глупостью, нежели идти чему-то вопреки или с пеной на губах отстаивать собственное мнение. (Последним она грешила лишь в спорах с сестрой. Несовместимость мнений у них существовала словно бы на генетическом уровне.) Чем взрослей становилась Наталья, тем ясней понимала бессмысленность пикировок, словопрений, выяснения отношений. Было понятно: любой спор есть не что иное, как желание установить собственное превосходство над собеседником. А это и вовсе казалось несусветной глупостью.

* * *

В Усть-Ламенке семья директора совхоза прожила до начала 1960 года. В последние месяцы жизни в селе жена Алексея Михайловича стала часто уезжать в Новосибирск – на обследование, затем на лечение. Девчонки оставались на попечении престарелой прабабки Анисьи и отца, занятого с утра до вечера. Лето 1959 года было последним, когда мама находилась со своими девочками. Оно запомнилось тем, что на день рождения родители положили сонной Натке под подушку большой красивый деревянный кувшин. Он был покрыт черным лаком, а сверху расписан огромными алыми розами и золотистыми листьями.