Чтение онлайн

Тем не менее, именно он начисто спутал родительские планы относительно будущего старшей дочери, невольно поспособствовав отклонению Наткиного жизненного пути от намеченного ими курса.

Начать с того, что «англичанин», нимало не покушаясь на добродетельность десятиклассницы в физическом смысле, довольно скоро принялся «оттюнинговывать» мозги подопечной. Он стал для нее не столько преподавателем, сколько учителем жизни и духовным наставником. Правильнее будет сказать, духовным смутьяном. Мало что повидавшая в своей жизни ученица с упоением внимала рассказам старшего собрата-гуманитария о странах, где он успел побывать, жадно впитывала его размышления о незнакомых прежде книгах и авторах.

В их домашней библиотеке, достаточно приличной для села, год за годом увеличивалось количество многотомных собраний сочинений отечественных и зарубежных классиков. К десятому классу Натка перечитала родительский книжный фонд от корки до корки. Геша приоткрыл ей дверь в миры таких писателей, о существовании которых широкие массы трудящихся в то время и не подозревали

От него она узнала о Пастернаке, Цветаевой, Мандельштаме, Каролине Павловой, других поэтах серебряного века. Натка не могла знать, что через десяток-другой лет троица «Пастернак-Цветаева-Мандельштам» превратится в заезженную до пошлости пластинку, не знать этих фамилий станет неприлично для любого мало-мальски образованного человека, считающего себя интеллигентным. В конце шестидесятых годов, еще хранивших отзвуки недавней хрущевской оттепели, каждое из этих имен для сельской девушки являлось откровением.

Однажды вечером, когда родители отправились смотреть телевизор в большую комнату, Геша зашел к Натке в ее комнату и вытащил из своего видавшего виды портфеля (с ним, казалось, он не расставался даже во сне) журнального формата книжицу. На обложке был изображен причудливый циферблат, свисавший с ветви дерева подобно блину. Надпись иностранным шрифтом гласила: «Сальвадор Дали».

Раскрыв этот не то каталог, не то проспект какой-то выставки, ученица, что называется, потеряла дар речи. С каждой иллюстрации на нее смотрели предельно реалистично изображенные, но странно искаженные, невероятно соединенные между собой предметы, фигуры, пейзажи. По пустынным просторам брели огромные слоны на тонюсеньких высоченных ногах-ходулях, из животов красивых, уточенных женщин, словно из причудливых комодов, выдвигались какие-то ящички, мельницы взмахивали не привычными лопастями, а огромными крыльями бабочек.

От всего увиденного на душе становилось тревожно, но в то же время жутковато-радостно. Так ребенок, подброшенный сильными отцовскими руками, взмывает в небо. Маленькое сердечко трепещет от страха и в то же время радуется полету, уверенное в том, что ничего плохого с ним не случится.

Для Натки открылся еще один неведомый причудливый мир. В СССР, как известно, не было не только секса, но и много чего другого. В том числе нигде в широком доступе не появлялись изображения работ художников-сюрреалистов, абстракционистов и прочих загнивающих или полностью прогнивших «истов». Недавний глава страны никакой сомнительной мазни на дух не выносил сам и не позволял другим пропитываться упадническим влиянием тлетворного Запада. Достаточно вспомнить о так называемой «бульдозерной» выставке, устроенной молодыми художниками Москвы прямо под открытым небом. Подогнанный властями бульдозер смел с лица земли не только их работы, но закопал в нее последние надежды творческой интеллигенции на оттепель.

От картин неистового испанца веяло такой свободой, крамолой и анархией, что советские искусствоведы предпочитали, чтобы их аудитория любовалась банными сюжетами различных Рубенсов с их обнаженными толстомясыми красавицами, нежели приобщалась к чему-то новому, неизвестному и уже одним этим представлявшему опасность для костенеющего на глазах общества.

В конце концов, всякому гражданину было известно: «Сегодня он играет «жаст», а завтра Родину продаст!» («Жаст», понятное дело, это джаз.) Любопытно, что данный лозунг в общем-то оказался не столь уж лишенным смысла. Тогдашние идеологи как в воду глядели. Родину все-таки отдали на раздербанивание буржуйским акулам. Недоглядели строгие товарищи в штатском, недопрослушивали, недореагировали или… страшно сказать… сами к этому руку приложили. Кто знает, темна вода в облацех… До сих пор не известно, кто распотрошил шестую часть суши – те, кто самозабвенно танцевал рок-н-рол и слушал вражьи «голоса», либо те из «благонамеренных», кто принимал мудрые, судьбоносные для страны решения в тиши солидных кабинетов.

Что касается Рубенсов и иже с ними, с этой категорией художников минувших эпох Натка неплохо познакомилась благодаря журналу «Огонек». До того момента пока он не превратился в оружие массового разрушения советского строя, в течение десятков лет это издание добросовестно выполняло просветительскую функцию, являясь окном в мир для жителей самых удаленных уголков необъятной нашей страны.

«Огонек» публиковал фоторепортажи из разных точек планеты, предоставлял свои страницы прозаикам, поэтам, публицистам, но главной изюминкой, на взгляд десятиклассницы Натки, являлись обстоятельные статьи по истории живописи. Их сопровождали прекрасные иллюстрации, которые девочка на протяжении нескольких лет аккуратно вырезала и вклеивала в специальные альбомы. В них картины художников раннего средневековья соседствовали с пышнотелыми музами Тициана, творения прерафаэлитов бросали томные взоры на легкие беспечные мазки французских импрессионистов, буйные, как стихия, малявинские бабы в алых сарафанах кружились в вихревых хороводах…

Когда Натка, показав все это богатство «англичанину», стала рассказывать о каждой из картин, дилетантски поверхностно рассуждая о цветовой гамме, законах перспективы, тот несказанно удивился и тут же заявил ее родителям:

– А ведь ваша девица спокойно выдержит конкурс в Ленинградский институт культуры и искусств на отделение искусствоведения!

О таком вузе в семье никто и слыхом не слыхивал, а потому совет Геши казался чем-то фантастическим. Отпустить неоперившуюся девчонку неведомо куда, в какой-то никому не известный институт, это было уж чересчур. Вдобавок представители всякого рода свободных профессий заведомо казались прозорливой Зое Максимовне народом пустым, подозрительным, аморальным и видеть в подобной среде дочь она никак не желала.

Никто, конечно, не предполагал отправить выпускницу школы работать на ферму, но пускаться в откровенную авантюру ей бы тоже никто не позволил. Новосибирский «пед», в конце концов, тоже дает высшее образование. А преподавание литературы в школе, как уже говорилось, вполне достойное занятие для любой женщины!

По реакции Наткиной матушки Геша понял, что зарулил явно не туда и начал переводить разговор на другие рельсы.

– В школе, спору нет, преподавать хорошо, но если Наталья поступит в «пед» хотя бы на иняз, возможностей после окончания института у нее прибавится. Она сможет, например, работать переводчиком, стать гидом для иностранцев, в заводских библиотеках наши девчонки технические тексты переводят. Да мало ли…

– А ты-то сам после иняза чего ж к нам в деревню попал, открутиться не смог? – скептически возразила Зоя Максимовна.

– Ага, – вздохнул тот, – отмазать некому было. Так что придется три года отработать по распределению, как по закону положено. А там видно будет.

– Так-так, Геннадий Семенович… Похоже, ненадолго приземлился ты у нас. Зря, выходит, я тебя блинами кормлю. А то смотри, красивых барышень у нас много. Женишься, в совхозе квартиру дадут. Скворцовы, вон, прижились. В школе их уважают, с учениками ладят.

– Да мне тоже в общем-то грех жаловаться, – отозвался Семыч. – Только Скворцовым скворцово…

– Куда уж им до тебя, такого орла! – насмешливо протянула Зоя Максимовна, затем спросила:

– А на иняз-то у Натальи хватит толку поступить? Туда, насколько я знаю, в основном после спецшкол принимают. У нас же что ни год районо новых учителей по английскому присылает. Не очень-то приживаются здесь «иностранцы». Наверное, вправду в городе легко для себя работу находят.

– Так и я про то же! А за подготовку не беспокойтесь. Историю и литературу с русским она спокойно сдаст, а по языку я с ней индивидуально позанимаюсь. За зиму подтянем. Между прочим, у меня пара однокурсниц на языковой кафедре работает. Если что, помогут.

– Не знаю… Ты как думаешь, отец? – обратилась женщина к уткнувшемуся носом в газету Алексею Михайловичу.

Тот оторвал глаза от страницы и поспешно согласился:

– Геннадий Семенович в этом деле лучше нашего понимает, как мне кажется. Ты-то как, Наталья? – спросил он присутствовавшую при судьбоносном решении дочь. – Вроде, на филфак поступать собиралась?

Девушку можно было и не спрашивать. Собственно говоря, она слабо представляла, что ждет ее в дальнейшем и понимала лишь одно: куда бы ни поступать, лишь бы туда, где не потребуется изучать точные науки. Английский, думалось Натке, она потянуть сможет, а яркие перспективы, столь соблазнительно нарисованные Семычем, казались вполне реальными. На миг ей представилось, как она весело щебечет на иностранном наречии, сопровождая по Новосибирску важных иностранных гостей, и мысли о журналистике, мелькавшие время от времени в ее голове, пожухли, померкли перед замаячившим новым вариантом развития событий.