Чтение онлайн

— Да, — говорил Юрий Тимофеевич, — народ наш еще темен, необразован. Кровавая война хотя и способствовала его развитию, но не могла служить смягчению нравов. Однако хочется верить, ваше превосходительство, что просвещенное и гуманное ваше правление сделает его иным.

Его превосходительство, к досаде моей, и теперь иронии не приметил, а принял эти слова за чистую монету и самодовольно заявил:

— Один разве управишься, разве совладаешь со всем. Мудрость народная гласит: один в поле не воин. — Николай Артемьевич по своему обычаю поднял кверху указательный палец. — Надобно дворянству — главному в государстве сословию — хватко держаться друг друга. Хватко, — повторил муж, видимо, понравившееся ему слово. И наклонился через стол к господину Зарицыну. — Посему, государь, не обессудьте, без чинов, но даже с высоты лет своих могу вам сказать, в удивление меня приводит, что вы, высокородный дворянин, не желаете помочь нам…

Николай Артемьевич не договорил. Еще ранее услышала я в людской не то чтобы шум, но какое-то постороннее шевеление. И хотела было позвонить в колокольчик, вызвать слугу, но внезапно со словами: «Разрешите, ваше превосходительство!» влетел рослый, стройный, словно по мерке выточенный, армейский подпоручик.

Все не только в городе нашем, но и в округе знали, что генерал не терпит, когда прерывают его обед. Слугам в этот час настрого было приказано ни о ком не докладывать. Николай Артемьевич понял — произошло нечто отменное и, прервав поручика, приносящего извинения за вторжение, нетерпеливо бросил:

— Что стряслось? Докладывай!

— Нападение на таежный форпост, ваше превосходительство, — отчеканил поручик.

— Как нападение? Кем учинено?

— Разбойною ватагою, ваше превосходительство.

— Н-да, — только и промолвил Николай Артемьевич и при этом так глянул на господина Зарицына, точно желал подчеркнуть его вину в этой нечаянности.

Но господин Зарицын оставался невозмутим.

— Что же там? — спросил генерал.

— Люди душегубами перебиты, а имущество разграблено, — все так же бойко докладывал молодой офицер. Голос его вразрез с горестными событиями звучал победно. Служака находился на седьмом небе: шутка ли, докладывает самому генералу.

Даже Николаю Артемьевичу это не понравилось.

— А где обретается господин подполковник? — неприветливо бросил он.

— Их высокоблагородие пребывает за рекой, на стрельбище.

Генерал искоса недоверчиво посмотрел на подпоручика. Взгляд его означал: «Знаем мы эти стрельбища, поди уток стреляет либо рыбу удит». Сказал иное:

— Все учитесь, обучаетесь. А тут под носом… Но что все ж таки там?

— На учениях, ваше превосходительство? — пожирая преданными глазами высокое начальство, спросил офицер.

— Да на кой дьявол мне ваши учения. — Супруг не только не извинился, но не посмотрел в мою сторону. — На форпосте? — снова вопросил он.

— Как уже докладывал, форпост разгромлен. Люди перебиты, — чеканил поручик.

— Все?

— Так точно, все.

— Откуда известно?

Офицер замялся.

— Эстафета откуда?

— Виноват, ваше превосходительство. Остался в живых солдат, каковой и прибег.

— Один?

— Никак нет. Двое.

Николай Артемьевич собрался было возмутиться этим дуботолком, но только брюзгливо поморщился.

— Где солдаты?

— В прихожей, ваше превосходительство. Прикажете позвать?

— Куда позвать? — генерал смерил взглядом подпоручика. — Нет уж, вполне достаточно. Извините, — бросил он нам и вышел из столовой. Подпоручик повернулся налево кругом и последовал за ним.

Мы остались вдвоем с господином Зарицыным. Должна сказать, что я не из тех генеральш, какие командуют вместо своих мужей. Да и супруг мой, слава богу, не таков, за какового можно командовать. Я поставила себе за правило никогда не мешаться в его дела. Однако на сей раз сама не ведаю, как изменила своему обычаю. Видно, уж очень возмутил меня этот господин лекарь.

— Быть может, в, форпосте душегубствовал как раз тот супостат, какого вы изволили сокрыть, — с вызовом сказала я.

Зарицын без стеснения посмотрел на меня и спокойно, негромко ответствовал:

— Кто ж его знает.

— Вас такие ничтожности не тревожат, — не пряча иронии, поинтересовалась я.

Лекарь спокойно молчал.

— Вы, слышно, кого-то там из этой шайки врачевали. Может, он как раз и убил солдата или женщину даже.

— Женщину? Не думаю, — негромко возразил Зарицын.

— А солдата! — понимая, что это недопустимо для хозяйки дома, но в то же время не желая сдерживаться, почти с ненавистью воскликнула я. Господин Зарицын снова промолчал.

— Видите ли, — заговорил он наконец не только негромко, но еще и раздумчиво, разыгрывая из себя неведомо кого. — Видите ли, тогда вообще нельзя делать добро.

Мне было непонятно, куда он клонит.

— Я врачевал ватажника, а он, может статься, убил солдата. Эрго, как выразился бы его превосходительство, я не должен был его врачевать. А вот если завтра, не дай, конечно, бог, заболеет его превосходительство и, положим, я, коли доверят мне такую персону, его вылечу, а послезавтра он даст приказ засечь двух-трех работных или тех же солдат, хорошо я сделаю или плохо? Как вы полагаете?

Господин Зарицын бесстыдно глядел мне в глаза своими прозрачными, ничего не выражающими, не боюсь быть вульгарной, гляделками.

— Вы, кажется, не делаете различия между его превосходительством и душегубом с большой дороги?

— Что вы, сударыня! — ответствовал полузлодей. — Как можно! Как вы могли подумать!

Невзирая на горячность его оправданий и внешнюю серьезность, я внятно слышала в его словах насмешку. Впрочем, он и подтвердил это последующими фразами:

— Душегуб — каково слово! Для чего оно здесь? Это только мужики твердят, будто у них есть души.

Ирония этого злорадника окончательно вывела меня из терпения. И здесь я сызнова изменила своим правилам и в сердцах унизилась до прямой угрозы:

— Все ж таки, полагаю, излечение генерала не принесло бы вам таких неприятностей, какими грозит излечение ватажника. Или вы к своей судьбе совершенно безучастны, как санкюлот?

Мне хотелось добавить, что в переводе на русский язык это означает «голоштанник». Но я тут же устыдилась даже самой мысли этой. Давно ли папа говорил о нас, что мы беднее церковной крысы.

— Почему же безучастен, — все столь же негромко и спокойно возразил, между тем, полузлодей. — Безучастными к судьбе своей люди бывают лишь в романах, да и то в плохих.

На лбу его резко обозначились полосы морщин. Все лицо выдавало какую-то отрешенность.

Невежа! Он смотрел на меня, но меня, могу поручиться, не видел. Так могут поступать невежи и замухрышки. Да, невежи и замухрышки! Ни один воспитанный мужчина в обществе дамы так себя не поведет.

А полузлодей снова соизволил высказать мне косвенное поучение: