Голубая дама
Шрифт:
— Быть может, в том и есть любовь безграничная, — вырвалось у меня помимо моей воли.
Муж бросил ледяной взгляд.
— О какой любви можно говорить касательно преступников России, поднявших руку на своего государя венценосного? Это все показное, все демонстративное.
Голос генерала окреп:
— Кстати, известно ли тебе, как сказано о них в высочайшем манифесте? Столь благородно и трогательно, — обратился муж к нашему гостю, — что у меня даже отложилось в памяти: «Не в свойствах и не в нравах русских был сей умысел, составленный горсткой извергов, он заразил ближайшее их сообщество, сердца развратные и мечтательность дерзновенную, но в десять лет злонамеренных усилий не проник и не мог проникнуть далее. Сердце России для него было и всегда будет неприступно».
— Патриотично и возвышенно! — восхитился бергмейстер.
И беседа коснулась благородной личности государя, его нескончаемых забот и попечений. Мужчины почти в экстазе, а мне — о ужас! — так и хочется спросить, как же столь благородный человек мстит не только восставшим против него, но даже их женам и детям?
Вот уже пятый день Николай Артемьевич с петербуржцем в командировке. Я и сегодня в неведении, — с особым значением говорил бергмейстер о людях 14 декабря или лишь потому, что люди эти в однообразной и пустой жизни нашей у всех на устах?
Думаю, мужу в поездке удастся это прояснить. Но зато узнала другое — столичный гость оказался не бескорыстным комплиментщиком, сделал все ж таки поползновение соблазнить меня и, выбрав удобный момент, на коленях в любви объяснялся.
Дала ему отпор, однако с возможной мягкостью.
А мы с Авроркой скачем верхом по окрестным полям, катаемся на лодке. Учу Аврорку грести. Прогуливаюсь по саду с медведем, музицирую.
Сколько происшествий! Конь мой ни с того ни с сего стал засекать, медвежонок сжевал Авроркину новенькую шляпку. Я заказала мастерам запасные весла.
Только все это пустоты не заполняет. И бывает порой так невесело, и прапорщик, отбывший на Кавказ, снится, с ним все было бы не так!
Господи! Зачем я об этом думаю? Ведь я с Николаем Артемьевичем счастлива. К чему же думать о том, кого нет…
И Аврорка, смешно даже, сетует на скуку. Заинтриговал ее неудачливый полузлодей, о коем она знает с моих слов. Девица огорчена — медлит он перед ее очами предстать и тем будоражит воображение.
Этой персоной тоже несколько встревожился Николай Артемьевич. Тогда за обедом бергмейстер предложил ему весьма неудобное — взять на заводскую службу одного господина в качестве лекаря, ибо он имеет медицинское образование, или учителя, поскольку он знает многие иностранные языки. Господин, изволите ли видеть, имеет намерение пересидеть здесь, покамест в столице позабудут об его неслыханной проделке. Потешник этот измыслил составить гороскоп некоего фельдфебеля. И по расположению звезд предрек, что фельдфебель бессмысленной муштрой приведет своих солдат в крайнее возмущение, будет ими нещадно бит и в развязке этой конфузии разжалован в рядовые.
Гороскоп и сам по себе изрядно крамольного свойства. Но это еще не все. Подлинная суть его в том, что расположение планет отвечает часу рождения августейшего государя-императора.
И Николай Артемьевич должен приютить в здешних местах такого крамольщика — тот выехал за бергмейстером вслед и вот-вот будет. Это, как выразился бергмейстер, просьбица самого Михаилы Михайловича Сперанского.
Именно не просьба, просьбица, что намекает на ее малость и для генерала совершенную легкость исполнения. Тем более Сперанский считает, что полузлодей отнюдь не закоснел в своих убеждениях, а просто не ведает, что творит. Однако Николай Артемьевич в сильное замешательство приведен, говорит, что просьбица эта тягостней иной просьбы, и, как я замечаю, этого тоже сильно побаивается.
«А ежели кто дерзнет донести его величеству? Глаз сейчас и за генералами есть! Да поставят это в одну шеренгу с твоей перепиской. Не схоронишься тогда и за широкой спиной Сперанского. Да и так ли широка спина его? Конечно, Михал Михалыч из губернаторов в сановники прыгнул, близко к трону обретается, большую политику вершит. Шутка в деле, манифест составлял о вступлении государя на престол. Рылеева и прочих бунтовщиков судил. Сейчас, поговаривают, законы воедино сводит.
Но не секрет, каковы они, извороты судьбы, случаются. Взять, к примеру, предбывшего губернатора Федора Ивановича Саймонова. Любимцем был Петра Великого, говорят, жизнь ему спас в морском походе. Да и при Анне ходил кригс-комиссаром. А по делу Волынского угодил в Охотск. В солеварнях, на каторге, Федькой-варнаком звался — сам в лохмотьях, тело в расчесах. А из Федьки-то-варнака снова в генералы, да в Тобольск, в губернаторское кресло. А потом, говорят, опять чуть в ссылку не угадал. Вот и Сперанский Михал Михалыч! Кто он есть? Семинарист, клопами воняющий! Высоко летает, да уж садился, в государственных изменниках хаживал. Законы сводит! Так ведь и законы тоже не раз пытались сводить! При матушке-Екатерине цельная депутатская комиссия складывалась. Какие вельможи там подвизались — Бибиков, Вяземский, Шувалов! Медаль, относящуюся к сему, выбили: «Блаженство каждого и всех». А что из того произошло, только что многим комиссионникам опала. Так и Михал Михалыч, угадает вот к нам вослед за теми же, кого судить изволил. И ничего мудреного нет, ибо подобные-то совершители весьма редкостно добром оканчивают. Видывал я могилки ихние, холмики глиняные, видывал в вояже по Сибири-земле. И в Березове, и в Тобольске, и в иных местностях возле рудников и соляных варниц. С высоким-то умом гниют в безвестности».
Так или примерно так говорил Николай Артемьевич. И я думаю, как тут рассудить следует: прав он или нет?
Может быть, он и прав: легко навлечь на себя высочайший гнев, да трудно располагать на чью-либо помощь! А с другой стороны, я ловлю себя на том, что желаю: хотя бы приехал этот полузлодей — все какая-то новость в нашем болоте.
Сегодня проводили, наконец, господина бергмейстера. Муж говорит, что все обошлось благополучно. Прохаживаясь по комнате, он долго размышлял вслух о своих сомнениях и опасениях. И наконец объявил:
— Кажись, бог пронес, Юлинька! Но нам урок. Теперь надо быть отменно благоразумными и мудро осторожными.
А я все думаю: как же я могу не написать Наташе, предать ее?
Господи! Как мне одиноко и тяжело!
Не обрела я в этих местах даже сердечного конфидента, душевную подругу. Она сделалась бы хранительницей моих дум, моих секретов. Но увы! В местном свете сошлась я накоротке с одной лишь светлокосой голубоглазой немочкой Авророй.
Аврора — прекрасной души девушка, однако она еще ребенок. Прелестный ребенок. Во время пребывания в Петербурге пользовалась там вниманием столичных щеголей и теперь доверительно повествует мне об этом. Я, конечно, не могу платить ей тою же откровенностью. Сойтись же с другими, возможно, препятствует положение матери-генеральши в мои двадцать четыре года. Да и полудворянство мое, может статься, тоже имеет свое значение. Хотя по отцу я — пятисотлетнего дворянского рода, и предки мои в летописях русских не раз упомянуты, никто того не забудет, что матушка моя была в своей юности крепостной дворовой девушкой. Дамы наши в один голос утверждают, что отсюда и манеры, и поведение мое.
Ох, эти дамы! Они обожают жаловаться друг другу на нервические болезни и мигрени, нюхают аптекарские соли и нашатырный спирт, ведут бесконечные беседы, в коих перемывают друг другу косточки с большим тщанием, чем прислуга на кухне моет и чистит миски или кастрюли. Мне же долгое сидение несносно. Я обожаю дальние прогулки, быструю верховую езду, катание на лодке, люблю грести, плавать. Папа всегда говорил, что мне надобно было родиться мужчиною.
А местным дамам все это кажется грубостью и плохим тоном. Ах, бедняжки! Они из кожи лезут, чтобы казаться аристократками, и даже приказания своей прислуге отдают на дурном французском языке.
К столу подают деликатесы, по тридцати блюд. Всюду кадят сладкими дымами и каждую минуту звонят в колокольчик.
Я, может быть, и парвеню, если учесть, что моя маман французскому обучалась после двадцати годов, а более всего любила доить коров, прясть да ткать, чему и меня обучила. Но и эти жеманницы истинных аристократов в глаза не видывали. Моя бабушка, имевшая при Екатерине Великой первейший придворный чин — статс-дамы императрицы, обожала редьку с квасом, и этот «деликатес» для нее на званых обедах подавали. Бабушка в сердцах ругала дворню последними мужицкими словами. А смолоду любимым ее удовольствием, как говорит мама, было сломя голову скакать верхом на лошади.
Да что статс-дама! Сама Екатерина, будучи великой княгиней, носилась по полям бешеным галопом и от нее воняло конским потом. А Елизавета Петровна, почитай, не меньше августейшего отца своего уважала дружеские лихие пирушки в компании героев Егерсдорфа, Куненсдорфа, Берлина. Чай, там было не до изысканных блюд и французского политеса.
Сказать коротко, не сблизилась я ни с кем в здешних местах, кроме юной Аврорки. Однако Аврора еще почти ребенок и об серьезных да глубоких вещах с ней трактовать не станешь. И сделалось таким манером, что я своими мыслями, невинными секретами своими делюсь с одним лишь медвежонком. Впрочем, нет, забыла сказать. Имеется и еще один верный конфидент. Это — мое фортепьяно. Ему вверяю я свои думы, память свою и грусть…