Чтение онлайн

Но у нее не было причин бояться любопытства мистера и миссис Гардинер – они, как люди деликатные, не хотели принуждать ее к общению. Не вызывало теперь сомнения, что она знакома с мистером Дарси гораздо ближе, чем они могли себе представить, и было очевидно, что он действительно влюблен в нее. Они увидели много занимательного, но ничего такого, что могло бы заставить их немедленно приступить к расспросам.

Теперь получалось, что о мистере Дарси следовало думать хорошо – все, что они увидели и узнали в последние дни, не оставляло в том сомнений. Их не могло не тронуть его доброе к ним отношение, и если бы им пришлось описывать его характер на основании своих собственных наблюдений и рассказа его экономки, не обращаясь к каким-либо другим сведениям, то многие в Хартфордшире, в котором он был известен, не признали бы такого мистера Дарси. Однако теперь встал вопрос, можно ли доверять рассказам экономки. Но и здесь они пришли к выводу, что не следует поспешно отвергать мнение столь авторитетного источника, как его экономка, знавшая его с четырехлетнего возраста и производившая впечатление почтенной дамы. Мнение их друзей из Лэмбтона также не претерпело изменений и хранило прежнее уважение к хозяину Пемберли. Им не в чем было его упрекнуть, кроме, разве что, излишней гордости. Гордость у него, вероятно, была, а если бы и нет, то жители небольшого торгового городка, где его семья появлялась нечасто и знакомств ни с кем не поддерживала, наверняка вообразили бы ее на этом лишь основании. Однако все признавали, что был он человеком великодушным и сделал много доброго для бедных.

Что касается Уикхема, то путешественники вскоре обнаружили, что он здесь не пользуется большим уважением. Причины его отрицательного мнения о сыне своего покровителя оставались совершенно непонятны жителям городка, но был общеизвестен тот факт, что, покинув Дербишир, он оставил после себя множество долгов, которые именно мистер Дарси впоследствии погасил.

Что касается Элизабет, то в этот вечер ее мысли были обращены к Пемберли в большей степени, чем в предыдущий, и вечер, хотя и казался долгим, не был настолько длинным, чтобы дать ей время определиться в своих чувствах к одному из его обитателей. Она пролежала без сна целых два часа, пытаясь в них разобраться. Не было сомнений, что она не ненавидела его. Определенно, ненависть давно исчезла, и почти с той же поры она испытывала жгучий стыд от того, что когда-то относилась к нему неприязненно, если это можно было так назвать. Уважение, возникшее от признания его достоинств, хотя поначалу и неохотно принимаемое, с некоторых пор перестало отвергаться ее чувствами и теперь приобрело более благожелательный характер, благодаря столь убедительным свидетельствам в его пользу и проявлениям его характера, которые были продемонстрированы вчера в столь выгодном свете. Но прежде всего, помимо уважения и растущей оценки его личных качеств, в душе ее возникло теплое чувство, которое она не могла не заметить. Это была, прежде всего, благодарность, благодарность не только за то, что он когда-то любил ее, но и за то, что он все еще продолжал любить столь сильно, что простил всю невоздержанность и резкость ее поведения, когда она отвергла его, и все обидные, несправедливые обвинения, сопровождавшие отказ. Человек, который, как можно было бы предполагать, должен избегать ее, считая своим заклятым врагом, при случайной встрече приложил, казалось, все силы, чтобы сохранить добрые отношения, и вместо показной демонстрации вежливости или подчеркнуто корректных манер в том, что касалось только их двоих, постарался произвести хорошее впечатление на ее родственников и просил позволения познакомить ее со своей сестрой. Столь разительная перемена в болезненно самолюбивом человеке не только приводила в изумление, но и рождала благодарность, благодарность за любовь, негаснущую любовь, которая только и могла так изменить его. Впечатление, которое он произвел на нее, подталкивало ее к чему-то, что ни в коем случае не было неприятным, хотя она и не могла еще точно определить, что же это такое. Она теперь уважала его, она по справедливости отдавала должное его достоинствам, она была благодарна ему, она искренне желала ему счастья. Теперь оставалось понять, какую роль в этом счастье она отводит себе самой; на пользу ли счастью обоих было бы воспользоваться тем влиянием, которое, как подсказывало ее воображение, она все еще имеет на него, чтобы возродить его надежды.

Вечером между тетей и племянницей было решено, что такая поразительная любезность со стороны мисс Дарси, приехавшей навестить их в самый день своего приезда в Пемберли, – а ведь добралась она туда только к позднему завтраку, – должна получить ответ в виде не меньшего проявления вежливости с их стороны, пусть и не столь ярко выраженного. Следовательно, было бы весьма целесообразно навестить ее в Пемберли с ответным визитом без промедления, прямо на следующее утро. Итак, они решили ехать. Элизабет была довольна, хотя, когда она спросила сама себя о причине этого, ей не удалось найти удовлетворительный ответ.

На следующий день мистер Гардинер покинул их сразу после завтрака. Накануне прозвучало напоминание о рыбной ловле, воспринятое им со всей радостью, и около полудня он должен был встретился с такими же любителями в Пемберли.

Убежденная теперь в том, что неприязнь мисс Бингли к ней возникла из-за ревности, Элизабет не могла не чувствовать, насколько нежелательным должно быть ее появление в Пемберли, но ей любопытно было узнать, насколько вежливо примет ее эта дама при новой встрече.

По прибытии их провели через холл в гостиную, расположение которой на северной стороне делало ее особенно приятной в летнее время. Из окон, выходивших на эту сторону, открывался восхитительный вид на высокие лесистые холмы за домом, на раскидистые дубы и испанские каштаны, произрастающие в живописном беспорядке на лугу.

В гостиной они нашли мисс Дарси, сидевшую там с миссис Херст и мисс Бингли, и дамой, с которой она жила в Лондоне. Джорджиана приняла их очень любезно, но постоянно испытывала смущение, которое, хотя и проистекало из застенчивости и опасения сделать что-то неправильно, легко могло быть воспринято теми, кто чувствовал себя ниже ее, как гордость и холодность. Однако миссис Гардинер и ее племянница прекрасно понимали ее состояние и сочувствовали ей.

Миссис Херст и мисс Бингли ограничились реверансом и, когда они сели, на некоторое время беседа прервалась. Пауза выглядела неловкой и ее поспешила нарушить миссис Эннсли, со вкусом одетая и приятная на вид дама. Эта попытка продолжить хоть какую-то беседу показала, что она более тактична, чем две другие дамы, и между ней и миссис Гардинер, при периодическом участии Элизабет, завязался разговор. Мисс Дарси выглядела так, словно ей хотелось набраться смелости и присоединиться к беседе. Временами она все-таки решалась вставить короткую фразу, но выбирала момент, когда была наименьшая опасность, что ее услышат.

Вскоре Элизабет заметила, что мисс Бингли внимательно наблюдает за ней и что каждое ее слово, особенно обращенное к мисс Дарси, привлекает ее внимание. Такое повышенное внимание не помешало бы ей завязать разговор с хозяйкой дома, но они сидели довольно далеко друг от друга, да к тому же она не испытывала сожаления от того, что у нее нет необходимости много говорить. Ее больше занимали собственные мысли. Она каждую минуту ожидала, что в комнату войдет кто-нибудь из джентльменов. Она и желала, и боялась, что среди них окажется сам хозяин дома, и едва ли могла определить, действительно ли желала этого или же боялась того. Просидев таким образом четверть часа и не слыша голоса мисс Бингли, Элизабет была отвлечена от своих мыслей, услышав от нее вопрос о здоровье ее семьи, высказанный холодным тоном. Она ответила столь же формально и кратко, а остальные не поддержали эту тему.

Разнообразие в течении их визита внесло появление слуг с холодным мясом, пирожными и множеством лучших сезонных фруктов. Произошло это, однако, только после того, как миссис Эннсли несколько раз многозначительно посмотрела и ободряюще улыбнулась мисс Дарси, напоминая о ее обязанностях хозяйки дома. Теперь у всей компании появилось общее занятие: хоть они и не могли все говорить одновременно, но есть-то могли все; и вскоре живописные пирамиды из винограда, нектарин и персиков собрали их вокруг стола.

Коротая время таким образом, Элизабет имела прекрасную возможность решить, в зависимости от ее чувств при появлении мистера Дарси, боится она больше всего или же желает этого. Когда же он вошел, она сразу стала сожалеть об этом, хотя всего мгновение назад верила, что хочет того.

Некоторое время он оставался с мистером Гардинером, который, как и два или три других джентльмена, не был способен оторваться от рыбалки, и покинул их только после того, как узнал от него, что дамы намереваются навестить Джорджиану этим утром. Едва он появился, Элизабет мудро решила вести себя совершенно непринужденно. Такое решение принять было просто, но, похоже, нелегко выполнить, потому что она увидела, что относительно них у всей компании родились определенные подозрения и что едва ли кто-то из присутствующих не обратил на мистера Дарси пристальное внимание, как только он появился в гостиной. Особенно ярко интерес был выражен на лице мисс Бингли, его не скрывали даже улыбки, с которыми она обращалась к каждому из подозреваемых. Ревность еще не довела ее до отчаяния, и ее заинтересованность в мистере Дарси ни в коей мере не ослабла. Мисс Дарси при появлении брата стала менее напряженной и старалась участвовать в разговорах, и Элизабет видела, что он стремится к тому, чтобы она и его сестра сошлись ближе, и способствовал, насколько это было возможно, каждой попытке беседы между ними. Мисс Бингли тоже все это прекрасно видела и в безрассудном гневе воспользовалась первой же возможностью, чтобы спросить с насмешливым участием:

– Скажите, мисс Элиза, ведь ополчение графства покинуло Меритон? Должно быть, это большая потеря для вашей семьи.

В присутствии Дарси она не посмела упомянуть Уикхема, но Элизабет сразу же поняла, что он-то и был главным в ее намеках, и связанные с ним воспоминания на мгновение расстроили ее, но, приложив некоторые усилия, чтобы отразить ядовитую атаку, смогла ответить довольно спокойным тоном. В этот момент она невольно взглянула на Дарси и увидела, как с выражением тревоги, застывшем на лице, он смотрит на нее и свою сестру, охваченную смятением, и не способную поднять глаза. Если бы мисс Бингли знала, какую боль она причиняла своей любимой подруге, она, несомненно, воздержалась бы от намека, но она просто желала сбить Элизабет с толку, намекая на человека, к которому, по ее мнению, та была неравнодушна, заставить ее выдать волнение, которое могло бы повредить ей во мнении Дарси, и, возможно, напомнить последнему обо всех безумствах и глупостях, которые некая часть семьи Беннет совершала в стремлении к обществу офицеров этого ополчения. Она была совершенно не в курсе истории несостоявшегося побега мисс Дарси. Эта тайна была открыта только Элизабет, и из всех знакомых и близких мисс Бингли именно от ее брата Дарси особенно старался скрыть это из-за того самого намерения, которое Элизабет давно приписывала ему – чтобы в будущем Кэролайн и Джорджиана стали сестрами. Он определенно вынашивал такой план, не связывая его с тем, что это поможет его попыткам разлучить Бингли с мисс Беннет. Вероятно, это могло бы добавить что-то к его живой заботе о благополучии своего друга.

Однако невозмутимость Элизабет вскоре успокоила его тревогу, а поскольку мисс Бингли, раздосадованная и разочарованная, не осмелилась впрямую говорить об Уикхеме, Джорджиана тоже через некоторое время пришла в себя, хотя и не настолько, чтобы поддерживать разговор. Ее брат, с которым она боялась встретиться взглядом, вовсе не ставил ей в упрек ее ошибку, и то самое обстоятельство, которое, по замыслу соперницы, должно было отвратить его мысли от Элизабет, казалось, все в большей степени привлекало их к ней.