Чтение онлайн

Я смотрю на него секунд десять. Может, больше.

“Эммануил”

Я положил газету лицом вниз и остался сидеть. С запахом розмарина, пылью под ногтями — и сердцем, которое всё ещё не выбрало, кого из вас я потерял сильнее.

Рядом, на тени от подоконника — открытка. Плотная, шершавая. Когда-то белая, сейчас — серая, как школьная доска, по которой кто-то водил пальцем.

Она осталась от другого имени. От Мурата — моей первой любви, ещё тут на Кипре. С ним всё было иначе: не деньги и сцены, а стихи и тайные прикосновения.

На обороте:

"Всё, что цветёт, требует заботы. — М."

Буква “М” выведена с нажимом.

Я не трогал эту открытку лет двадцать. Даже не вспоминал, где она лежит. И сегодня утром — она выпала из книги, из «Улисса».

Даже не знаю, зачем я держу Джойса, ведь всё равно никогда не дочитаю.

Я присаживаюсь на корточки, потом сажусь на плитку. Спина скользит по раскалённой стене. Пиджак натягивается на плечах. Под ногами хрустит — не знаю, пыль это или песок.

Солнце медленно обходит балкон по дуге, оставляя на полу жгучие пятна. Пахнет пылью и лимонной кожурой. Один лимон валяется в траве — жёлтый, недозревший. Остальные уже сгнили, а этот упрямо держится.

Я сижу в кресле и смотрю в сад. Но вижу не его.

Я вижу спину. Его спину — в темноте, у двери.

Сумка перерезает плечо, одна половина тела тонет в тени, другая обжигает светом. Он уходит так, что каждая деталь, складка ткани — врезается в память сильнее слов.

Я — молчу.

Я не сказал «стой».

Я вообще тогда ничего не сказал. Не знал, можно ли. Нужно ли.

Или уже поздно.

Теперь — точно поздно.

— Я не могу потерять второго, — говорю я сам себе тихо.

Голос звучит ровно. Так, как учил отец: без дрожи и лишних слов. Кричать я разучился давно.

Голос отца всегда был сухим, звучал приказом даже тогда, когда он спрашивал. Щёлкнет пальцами — и ты обязан быть рядом. Ни сомнений. Ни возражений.

Я до сих пор ловлю себя на том, что вздрагиваю, услышав щелчок в ресторане или на улице. Глупо, но тело помнит быстрее, чем разум.

А теперь этот тон живёт во мне и глухо отдаётся внутри, шагами по мраморному полу его кабинета.

Я чувствую, как горло перехватывает тесный ворот. Провожу пальцами по шее.

Что-то в этот раз всё же откололось.

Открытка, лежащая на колене, соскальзывает. Я ловлю машинально её ладонью. Пальцы сжимаются слишком быстро, и край мнётся. Мелькнула мысль — написать Эмму сейчас.

Не «вернись». Не «прости».

Только одно:

Я не родился таким. Я стал. Из нужды.

Я достаю телефон. На экране висит значок — «нет сети». Здесь она то появляется, то пропадает, сбивая все сообщения в кучу. Я видел их, когда они разом вываливались на экран с опозданием в часы. И всё равно не открывал.

Даже если бы написал сейчас — он бы увидел слишком поздно.

Но всё, что приходит — всегда слишком поздно.

Только это:

Прости. Я уже однажды не позвал.

Я тогда молчал — и мне хватило на всю жизнь.

Внизу тихий порыв ветра. Лимон перекатывается в сторону забора.

И я завороженно смотрю, как он катится.

Как я тогда.

Примечание к части ? Как родилась эта история можно почитать тут: https://t.me/calissa_vorne/158

Буду очень рада вашим комментариям.

I. Жаркая тень

Когда тебе шестнадцать, летняя жара кажется не просто вечной — она кажется бесконечной.

Ты не дышишь — ты носишь её изо дня в день, как вторую кожу, которую нельзя скинуть.

Сначала жара бьёт снаружи — в лоб, в изгибы локтей, под лопатки, где сразу прилипает майка.

Потом она ползёт дальше: под воротник и в волосы на шее. Липкая, как чужая ладонь, от которой не отмахнёшься.

И всё — уже внутри. В языке, которому нечего сказать. В пальцах, которые сами начинают щёлкать по краю стола или гладить узор на кафеле, лишь бы напомнить себе: ты ещё живой.

В горле стоит вязкая, пыльная пустота и чувство, что проглотил сухую землю.

Потеют колени, липкие волосы липнут ко лбу. Кажется, что даже тень на стене дышит жаром. Жара забивает глаза, делает линии мира слишком резкими и близкими. Всё липнет — даже мысли.

И внутри мелькает глупое чувство: так будет всегда, и ты уже никогда не выйдешь из этой жары.

Но всё же изредка приходит ветер с моря — и он не спасает, а лишь напоминает, что где-то есть что-то новое. Что за этим забором, за отцовским кабинетом — есть мир, в котором всё по-другому.

Хочется отвернуться — но от чего? От стен? От воздуха? От самого себя?

Ты сидишь и никуда не идёшь, ожидая, чтобы что-то сдвинулось.

Хотя бы где-то.

В тот август, в шестнадцать лет, я читал учебник по экономике.

Это был не настоящий учебник, а английская брошюра, которую отец привёз из Лондона.

«Если хочешь вырасти — вырасти туда, где ценят мозг, а не фамилию.»