Чтение онлайн

— Он и сам не дурак, мог догадаться, — ответил Мешков. — Я ведь догадался. Только стоит ли так переживать? Все проходит, пройдет и это. Воспринимай это как болезнь.

— Болезнь? — Юрий вопросительно посмотрел на приятеля: как, однако, бывает удобно философствовать по поводу поступков ближнего своего.

— Да, болезнь, — спокойно повторил Мешков. И это спокойствие вселило в Стахова надежду.

— Правильно, черт бы вас всех побрал, болезнь, — проговорил он, вскочив с места. — Болезнь — и все. Лучше этого объяснения в моем положении не придумаешь.

Снял с гвоздя фуражку.

— Куда? — спросил Петр.

— Так, поброжу.

— Это полезно перед сном. Накинь куртку, похолодало.

Стахов вышел на улицу. Некоторое время он думал о Мешкове, о том, что тот заблудился над морем, может, даже потерял пространственную ориентировку, а не видно, чтобы очень переживал. Неужели ему все равно: будет или нет он хорошим летчиком? Но Петр натолкнул его на стоящую внимания мысль, и Стахов был благодарен ему за это. Поразмыслив, старший лейтенант решил сегодня же увидеться с Уваровым.

Сначала он отправился в клуб, где командир любил иногда перед сном, посасывая трубку, сыграть в биллиард, но попавшие навстречу техники сказали, что Уваров закончил партию и ушел домой. Не без волнения переступал летчик порог уваровской квартиры. Он ни разу не был у командира, но знал, что Уваров женат, имеет двоих детей — близнецов. Говорили, будто жена у командира больна и где-то лечится вот уже не один год.

Первое, что бросилось в глаза Стахову, это идеальный порядок. Каждой вещичке в передней было отведено свое место. Одежная и сапожная щетки висели на крючочках. Обувь стояла в ящике, разделенном на ячейки. Даже для сапожного крема была своя ячейка.

Мальчик лет пятнадцати, открывавший Стахову дверь, сказал глуховатым, как у отца, голосом:

— Папа, к тебе!

Вышел Уваров, застегивая на ходу пуговицы старенькой домашней тужурки. Мокрые волосы были аккуратно расчесаны на пробор.

— Проходите, — Стахов. — Командир пропустил старшего лейтенанта в небольшую комнату, где стояла железная солдатская кровать, покрытая темным суконным одеялом, стол со стопками книг. На стене висел старинный барометр в медной оправе, а рядом с ним исчерканная карандашом политическая карта мира. Усадив Стахова на единственный в комнате стул, он вышел, извинившись, и Юрий слышал, как командир говорил:

— Я там начал… продолжи, пока не освобожусь.

— Хорошо, папа.

Уваров вернулся с трубкой в руках и сел на койку. Спросил, не хочет ли Стахов чаю. Летчик, поблагодарив, отказался. За дверью загудела стиральная машина.

— Мне хотелось бы поговорить с вами о своем последнем полете, — начал Стахов.

— Я знал, что не миновать этого разговора, — ответил Уваров, раскуривая трубку.

— Дело в том, что я действительно сам остановил двигатель. Но сделано это было без злого умысла, случайно. Просто вдруг уменьшилась подача кислорода в маску. Ну и тут начало в голове мутиться. Решил тогда быстро снизиться. Нужно было выпустить тормозные щитки, но я схватился за рычаг посадочных закрылков. Однако и тут перепутал: видно, потому, что окончательно ум за разум зашел. Повернул рычаг стоп-крана. Сами понимаете.

Уваров слушал внимательно, не перебивал.

— Понимаю, — сказал он, вздыхая. — Что ж тут не понять?

— Я готов, конечно, нести ответственность за то, что не признался, — сказал Стахов. — Но вы войдите в мое положение.

— Это хорошо, что готовы, — ответил майор. Он поднялся с кровати, посмотрел на часы. — Как бы там ни было, а вам повезло, — сказал в задумчивости командир эскадрильи. — Крепко повезло. Благодарите судьбу.

Сколько раз уже Стахову приходилось слышать такие слова. В авиации о судьбе вспоминают чаще, чем где-либо. Говорят о ней, когда человеку повезло и когда не повезло. И видно, тогда только здесь забудут о судьбе, когда полеты будут такими же безопасными, как езда в поезде.

Где-то за стенкой, или этажом выше, играли на пианино, приятный женский голос пел:

«Кажется, это дочка командира полка», — подумал Юрий и встал со стула. Он понял, что командир настороженно отнесся к придуманной им легенде, понял, что не нужно было все-таки сейчас приходить сюда и заводить этот разговор.

— Я оторвал вас от дела, — сказал Стахов.

Уваров молча проводил адъютанта эскадрильи до дверей.

Комсомольское собрание, на котором мы должны принять обязательства на весенне-летний период, еще не началось. Я сижу возле дверей с Семеном и читаю отчеркнутую им заметку в «Науке и жизни» о потенциальных источниках энергии и эре изобилия. Вдруг Скороход толкает меня в бок и кивает в сторону окна. Смотрю туда и вижу в трех шагах от себя Леру в окружении подруг и вольнонаемных девчат из ТЭЧ, которые тоже на комсомольском учете в полку. Они только что вошли в зал и тихонько совещались, куда лучше сесть. Или пройти вперед, где много свободных мест, или занять те, что усиленно предлагали ребята.

Надо прямо сказать: в своих подогнанных по фигуре кителях, в новеньких салатного цвета рубашках с галстуком, в темно-синих юбках и блестящих туфельках девчата выглядят просто мировецки. Хоть на бал отправляйся в этом наряде.

Лера стоит, облокотившись на подоконник, и смотрит перед собой. Кажется, ее не интересует, о чем говорят подружки. А они, чуть поломавшись, решают принять приглашение ребят, рассаживаются рядом. Лера поворачивает голову, и наши взгляды встречаются. Ее египетские глаза чуть расширены, но это продолжается одну секунду, потом они сужаются в щелочки. Как-то не по себе становится под взглядом ее темных глаз. Они проникают прямо в душу. И душа моя сжимается в комочек.

— Не робей, паря, — тихонько говорит Скороход и живо поднимается, предлагая Лере сесть рядом со мной. Она отводит взгляд и медленно идет в первые ряды. Точно и не видела нас, хотя мы убеждены, что видела. И это действует на меня хуже, чем если бы на ее лице были гнев и ненависть.

Лера садится чуть ли не в первом ряду, одна, как перст божий.

— Иди к ней, — шепчет Скороход. — Налаживай контакт. Извинись и так далее. Бабье сердце не камень — растает в два счета. Элементарно.

Иду. Наверное, на эшафот я шел бы с меньшей боязнью. Хочется повернуть назад, но уже поздно. На меня смотрят десятки любопытных глаз. Сажусь рядом с Лерой. Не шелохнулась, не посмотрела в мою сторону. Словно окаменела.

В волнении даже забываю поздороваться. Ловлю себя на том, что вытираю рукавом лоб. Наконец набираю в грудь побольше воздуха, как будто собираюсь пырнуть в ледяную воду, и говорю тихо, почти шепотом:

— Лера.

Я не знаю, что скажу вслед за этим, самым дорогим мне словом, которое повторял сотни, а может, тысячи раз. И мне не приходится искать дальнейшие слова. Лера поднимается со стула и, не взглянув на меня даже мельком, уходит. Меня как будто и не существует.