Чтение онлайн

Я в детском саду дрался, бил детей. Для того чтобы они не были плохими.

5-летний Миша пришел ко мне в гости, и я показываю ему картинки в книжке: свиньи опустили пятачки в корыто, коза объедает с кустика листочки, курочки что-то ищут в траве. «Все обедают», — бодро объявляет Миша, глядя на картинку. А вот еще иллюстрация: кролик в клетке, кошка залезла в ящик, лошадь выглядывает из загона. «Все разошлись по домам!» Миша нормальный мальчик, ему достаточно мельком взглянуть на картинку, чтобы сделать свои выводы.

В случае с ребенком, у которого синдром Дауна, все гораздо сложнее.

14-летний мальчик, о котором уже говорилось, на вопрос, что он видит в комнате, отвечает: «Стол, стул, ручку, шнур, телефон». При этом он имеет в виду не ручку, лежащую на столе, а ручку двери и включает в перечисление как телефон, так и шнур от него.

Добиться того, чтобы ребенок не путал общее с частным, непросто. Глядя на картинку с изображением леса, зимы, улицы, он называет первые оказавшиеся в поле его зрения предметы, воспринимает их разрозненно, присоединяет к этим отдельно взятым предметам также отдельно взятые их детали. Подробности отвлекают ребенка, мешая воспринимать картинку в целом, обобщения он сделать не в состоянии.

Как всегда, мы вынуждены двигаться обходным путем. И поэтому, оставив безнадежные попытки втолковать ему понятие об общем и частном так, как мы объяснили бы это нормальному ребенку, я начинаю с того, что, обведя широким жестом изображение зимы на картинке, торжественно объявляю: «Зима! Зима пришла!» И затем самым будничным тоном: «Деревья в снегу. Домики под снегом. Из трубы дым идет. Мальчик в шубу одет». «Осень, — говорю я упавшим голосом. — Унылая, грустная осень». И со вздохом: «Ну давай рассмотрим все детально: дождь идет, желтые листья падают — ну, значит, на самом деле осень».

Всякий раз театр. Обращение к эмоциям, выразительная, иной раз вообще непривычная, пафосная интонация позволяют привлечь внимание 5—6-летнего ребенка к главному, наиболее существенному: «О река! Какой простор! Куда несет она свои воды?» После чего, загибая пальцы на руке, методично перечисляем подробности: лодочки, островок, на берегу рыбак с удочкой.

Достаточное количество раз проделав все это, я подвожу ребенка к самостоятельным выводам: это ночь, а не просто луна в небе; это комната старичка, его жилище, где он удобно расставил мебель, работает, отдыхает, в данный момент кофе пьет.

«В целом или в деталях?» — деловито осведомляется Вера, когда я спрашиваю ее, что она видит на картинке. Слово «детали» отомрет само собой. А еще через некоторое время ребенок поймет, что главное на картинке иной раз вовсе не зима и не лето. Отберет самостоятельно то, что нужно выделить в первую очередь, и обобщит тогда, когда это действительно будет нужно.

Ребенок вообще видит не так, как мы. Мы замечаем одно, он другое. На репродукции с картины, которую я показываю Ване, девочка пасет гусей. Картина в импрессионистическом духе: кажется, что яркие цветовые блики дрожат и мерцают на траве, деревьях, одежде девочки. Фигура девочки в красном сарафане с корзиной и длинным тонким прутиком в руке занимает весь передний план. Гуси тоже вполне отчетливые: серые, крупные, того гляди, загогочут.

«Что нарисовано на картинке, Ваня?» — спрашиваю я.

«Домики», — ни секунды не задумываясь, отвечает Ваня.

Где домики? Какие домики? Я никаких домиков не вижу, и Ваня мне их показывает: за деревьями, абсолютно сливаясь с ними в некие неопределенные, расплывчатые пятна, действительно нарисованы крошечные домики — собственно, не домики даже, а их фрагменты.

Я дала репродукцию профессиональному художнику и попросила его показать, где домики. Он их вообще не заметил.

Безусловно, речь ребенка и сейчас еще аграмматична — у кого в большей, у кого в меньшей степени, в ней встречаются вызывающие нашу улыбку перлы вроде следующих: «Мы поедем с тобой на двух метрох?» (в метро с пересадкой. — Р. А.). «Они воевают (воюют. — Р. А.)друг с другом», насекомое превращается в «босикомое». Услышав мой рассказ о пустыне, в которой растут разве что кусты саксаула с острыми колючками — его поедают верблюды, — Ваня называет пустыню «кустыней», интересуясь при этом, как это верблюды едят колючки без ущерба для своего здоровья.

И все-таки приходится удивляться, с какой быстротой ребенок, целый год до этого твердивший только слоги и двусложные слова, постигает законы языка, овладевает предложно-падежной системой, верным употреблением времен, как ловко он вводит в свою речь обороты вроде следующих: «к глубокому сожалению», «ясно как день» и т. д.

«Какое убожество!»— восклицает Виталик, глядя на беспорядок, среди которого сидит бедная кукла: стулья сломаны, чемодан тоже, из щели в полу вылезает таракан, в старых рваных башмаках устроились мыши. И я уже не только не стараюсь не говорить непонятные слова — наоборот, ввожу в свою речь фразеологизмы, идиомы, широко пользуюсь сравнениями. Я пишу их на страницах книг, так же как мы делали это раньше, когда заучивали с ребенком новые слова, повторяю неоднократно.

Я вовсе не стремлюсь к тому, чтобы ребенок на каждом шагу употреблял в своей речи подобные слова и выражения. Когда он говорит, как маленький старичок, это всегда вызывает у окружающих чувство неловкости и желание остановить его тургеневским «Аркадий, не говори красиво!». Но знать их он должен, иначе никогда не разберется в содержании и смысле книг, которые — будем надеяться — ему предстоит прочесть.

Дети с удовольствием слушают новые сказки: «Дюймовочку», «Сказку о царе Салтане», «Снежную королеву». И, читая, я уже не слишком забочусь о том, чтобы ребенок досконально в них разобрался, — кое-что понимает, кое-чего не понимает, так же как все дети вообще. Понимает многое, почти все.

Длинную сказку по-прежнему делим на эпизоды. Это дает возможность обсудить подробнее все то, что особенно привлекает внимание ребенка.

Реакция иногда бывает своеобразной.

Рассказываю Ване сказку про Золушку. Выслушал три раза подряд, подумал и пришел к такому заключению: «Я не поеду на бал. Надену старую юбку. Буду мыть тарелки в кухне. Лягу на подстилку и не поеду на бал». Затем снова: «Я надену старую юбку…» и т. д. Я говорю: «А если волшебница придет с волшебной палочкой и прекрасными лошадьми? Что ты ей скажешь?» — «Я скажу, что я не хочу на бал». И опять: «Я надену старую юбку…»

Не знаешь, чего ждать от этого Вани. То он стремится отправиться в такую даль, как Африка, лететь на чем угодно — на воздушном шаре, на лебеде, на орле, чтобы вместе с Айболитом лечить там зверей, то выясняется, что его не привлекает такой замечательный праздник, как бал во дворце.

Продолжаем работу с логопедическими карточками, с которыми мы уже познакомились в самом начале обучения.

Карточки можно употребить, чтобы разбить свои собственные сад и огород. Это такая игра.

Мы с Ваней «соседи по даче». У меня на участке будут расти овощи и лекарственные травы, у моего соседа есть и огород, и фруктовый сад. Кроме того, он большой любитель цветов: выращивает на клумбах розы, лилии, гвоздики, а уж у забора сама собой выросла всякая другая травка и полевые цветочки.

Распределяем между собой соответствующие карточки. Прежде всего нам нужно жилище. У меня дом одноэтажный, у Вани побольше. У меня есть собака, а у него кот, петух, индюки и куры.

Раскладываем наши карточки. Вот грядка с морковью, здесь лук растет, там взошел укроп. Хороший огород у соседа, схожу-ка я да попрошу овощей для салата. А у меня есть травка, которой можно вылечить любую болезнь, приходи, когда понадобится.

Жизнь на даче кипит. Неважно, что грядку с морковью, так же как, впрочем, и грядку с луком или картошкой, мы изображаем при помощи всего только одной карточки. Овощей у нас сколько хочешь! Мы оживленно обмениваемся ими, угощая друг друга — Ваня меня фруктами, я его салатом. Цветы мне Ваня дарит, семена и саженцы. Ведем беседы, расширяем хозяйство. Может, стоит пчел завести? Поселить их в ульях? Посадить малину, крыжовник, смородину, куст шиповника под окном?