Чтение онлайн

Протестуя против вандализма СС, фон Лееб подавал Гитлеру гневные рапорты, с чем тому приходилось смиряться: чтимый профессионалами военачальник, автор книг о военном искусстве, был ему необходим. Однако Гитлер распорядился установить за ним тайную слежку.

Командуя группой армий «Север», наступающей на Ленинград, фельдмаршал изо дня в день видел бездорожье, лес, болота с редко и косо торчащими чахлыми деревцами, примитивные жилища, жалкие хозяйственные постройки – безотрадно-дикую жизнь, которая словно глушила европейскую культуру на пространствах без конца и края. «Если всё это, – думал он, глядя из автомобиля, – станет враждебно нам, мы сгинем здесь». И приказал поощрять местное население к сотрудничеству (4). Дать толчок этой политике было подлинной целью сегодняшнего приёма.

Фон Лееб беседовал с журналистами, когда к Лонгину подошёл знакомый зондерфюрер и подвёл его к генералу плотного сложения, начальнику Седьмого отдела или гражданского управления (5). Тот представил русского предпринимателя фельдмаршалу. Лонгин стоял подтянувшись, думая: если немец ожидал заискивающей улыбки, то пусть переживёт разочарование.

Лицо фон Лееба с характерными подрубленными усами, казалось, во всю жизнь не меняло суровой мины.

– Вы готовы производить эрзацгорючее? – задал он вопрос.

Лонгин, последнее время много практиковавшийся в немецком, подтвердил и добавил и о других видах продукции.

– Вы получите всё, что вам нужно для производства. Мы убедились, что на вас можно положиться, – произнёс фон Лееб. – Вы верно выбрали работодателя, мы ценим способности. С сегодняшнего дня ваша зарплата удваивается.

Молодой человек с живостью поблагодарил, на сей раз не сумев сдержать улыбку.

Гостей пригласили располагаться за столами на лужке, места для русских оказались в непосредственной близости от фельдмаршала. Городской голова, при Советах ведавший народным образованием, начал ровным голосом:

– Позволю себе сказать о лжи и о сознательности. Наш юный предприниматель, – он повернул голову к сидящему рядом Лонгину, – имеет заслуги потому, что освободился от лжи. Другие сомневаются, медлят, боятся обвинений в измене родине, потому что нас много лет запутывали ложью, – он подождал, чтобы его слова перевели фельдмаршалу, и проговорил с глухой тоской: – Надеяться нам было не на кого. Года за три до войны стали показывать кинокартину о нашествии Наполеона и чем потчевали. Крепостные крестьяне, чтобы французам ничего не досталось, сжигают свои деревни и уходят на восток. Рабам, видите ли, желательнее остаться рабами своего русского барина, чем получить волю от француза. Желательнее, чтобы тебя могли засечь до полусмерти, продать, проиграть в карты.

Городской голова невесело помолчал, прежде чем повысить голос:

– Оба моих деда с отцовской и с материнской стороны были крепостными, и я не верю, что они подтвердили бы такую ложь. Но кинокартина, вся сталинская пропаганда заставляли нас верить. Сегодняшним крестьянам внушается: ваш удел – готовность умереть за свою власть, которая отняла, отнимает и будет отнимать у тебя всё, что ей надобно.

Выступающий запнулся, сказал с горечью:

– Кем надо быть, чтобы принять это? Как надо растоптать свою сознательность? – тут его охватило другое чувство: – Но тому, кто её сохранил, даровано внимание сильных мира сего…

Он говорил об успехах, ожидающих людей свободного сознания, – взгляды не отрывались от Лонгина. Завершилась речь напоминанием:

– Ныне русские встречают немцев хлебом, солью, я сам видел, как крестьянки выносили иконы к дороге, по которой проезжали немцы. Я не забуду этого и мечтаю увидеть кинокартину о нашествии, где будут показаны бедные, но не горящие избы, запечатлена правда истории с подлинными крестьянскими улыбками, караваи хлеба на белом холсте, воздетые в крестном знамении руки, будет показан немецкий солдат, пьющий молоко из кринки, поданной ему русской крестьянкой. Это должно остаться, это должно крепнуть в отношениях русских и немцев!

Адъютант фон Лееба уведомил – пусть каждый пьёт, что ему нравится: коньяки, водку, вино, пиво, прохладительные напитки. Лонгин впервые попробовал французского и греческого коньяков, вместе со всеми здесь желая, чтобы как можно больше русских переходило к немцам. А тех и так уже потрясало число сдающихся в плен. Военнопленные охотно шли в германские подразделения возчиками, шоферами, работали в мастерских, было немало тех, кто брал винтовку (6).

На фабрику стало поступать оборудование для перегонки сланцев. Лонгин приставил к делу страдавшего, что остался без работы, инженера с дореволюционным стажем. Молодой предприниматель рассказал, какое будет создано предприятие, и многоопытный специалист рвался действовать. Его донимали болезни, но он был уверен, что «вполне ещё поприносит сто процентов отдачи», если получит лекарства. Лонгин счёл наиболее удобным попросить помочь Найзеля, причём обратившись к нему не в его служебном кабинете, а навестив вечером на дому. Оберлейтенант занимал в старом здании квартиру с видом на реку Великую.

Добрый семьянин скучал без своих домашних, и гость не ошибся, что визит развлечёт его. С начала двадцатых Найзель жил в Берлине и, из года в год приводя в порядок тронутые ветхостью ценные книги, общался с учёными, с писателями, ненасытно читал, не представлял себе жизни без раздумий и бесед, без труда над воспоминаниями.

Он пригласил молодого человека расположиться за столом у открытого окна, на минуту вышел – и низенький пожилой мужичок с бородой внёс самовар.

– Здешний дворник, – поведал хозяин, когда человек удалился. – Его жена свежее яблочное варенье сварила – попробуйте.

Гость не возразил, меж тем как хозяин занёс в записную книжку названия лекарств, после чего налил в чашки чай и откинулся на спинку стула, показывая, что прислушивается к чему-то за окном.

– Поют? – спросил парня.

Тот не спеша отведал варенья и кивнул. С берега реки доносились голоса.

– Одни девушки поют, – произнёс Найзель неторопливо, словно собираясь поразмышлять вслух. Выдержав паузу, добавил: – Вы можете сказать – и парни пели бы, если бы не война, если бы вы не пришли сюда.

Лонгин спросил себя: «Проверяет ранимость моего национального чувства?» У него появилась бесхитростная улыбка, ибо чувство пребывало в покое. Оберлейтенант сказал:

– Мы, немцы, привыкли, что в нас видят разорителей. Но на сей раз мы спасли маленький мирный и сверх похвал мужественный народ финнов.

Лонгин услышал то, что до сего мига оставалось неизвестно ему, заверченному деятельной жизнью. Когда немецкие танковые клинья входили всё глубже в страну Советов, а именно 25 июня, советская авиация принялась засыпать бомбами Финляндию, которая не нападала на СССР. 2 июля 1941 Красная Армия перешла советско-финскую границу.