Чтение онлайн

Густав Александрович вспоминал сказанное о немцах Пушкиным, Гоголем, Тургеневым, Толстым, другими русскими писателями. Вдоволь напившийся чая с вареньем гость восхищался его памятью, вобравшей столько подтверждений той мысли, что Россия, как писал германский учёный Арнольд Руге, представляла собой неустроенный материал, обработкой которого немцы создали её великую силу, красоту и славу.

Чаепития у Найзеля, когда Лонгин узнавал о германском влиянии на Россию, случались снова и снова. Молодой предприниматель немало изумился факту: немцев в империи стало так много, что без них не обходилось ни одно идейное течение, даже то, согласно которому роль их была вредоносна. Член Арзамасского кружка друг Пушкина немец Филипп Вигель написал трактат о России, захваченной германским племенем. А сколько им досталось от Герцена, у которого мать была немка Луиза Гаак.

В один из приходов Лонгина хозяин проговорил:

– Вы вовремя, мне вчера прислали книгу из Смоленска…

Он расчихался, у него был сильный грипп. Лонгин потому и пришёл, что знал о его болезни, о ней ему сказала сотрудница военной комендатуры Беттина, которая памятным июльским утром провела его без очереди к оберлейтенанту.

Теперь истекал ноябрь, второй день ожесточённо дул ледяной ветер. Вечером, когда Лонгин шёл к больному, ненастье разгулялось злей некуда. В комнате было натоплено, самовар недавно закипел. У хозяина имелась запасная пара домашних туфель, и он заставил гостя обуть их – «чтобы испытать, какой приятной может быть непогода, когда она снаружи». Свисающая с потолка лампочка в абажуре то и дело помигивала, принимаясь слегка жужжать, ставни сотрясались под порывами бури.

Измученный насморком Густав Александрович сидел на диване, тяжело откинувшись на его спинку, глаза слезились. Лонгин, стоя перед ним, внимательно вгляделся в него и сказал, что требуются два свежесваренных вкрутую яйца.

– Мы в деревне все так насморк лечили, – пояснил он.

– Народное средство, – кивнул немец. – Русские близки к природе, вы знаете пользу чего-нибудь удивительно простого. Но русский человек, как я слышал, не должен делиться секретами с чужими, иначе средство не поможет ему самому. Вы даже не подумали об этом.

Лонгин изобразил шутливую досаду от промашки, усмехаясь, что предстал наивным добряком перед тем, кто действительно наивен. Позвав жену дворника, он с позволения Найзеля дал ей поручение, затем больной вернулся к разговору о присланной ему книге. Гость не позволил ему встать с дивана и сам взял её со стола. Автор штабс-капитан русской армии Михаил Константинович Лемке назвал свой труд «250 дней в царской ставке (25 сент. 1915 – 2 июля 1916)». Книгу выпустило питерское Государственное издательство в 1920 году.

– Вот вам обрусевший немец, который считал своих соплеменников отпетыми врагами русского человека, – проговорил Найзель и попросил гостя прочитать места, отмеченные закладками.

Тут было о народной радости по поводу начала войны с Германией в августе 1914. К Зимнему дворцу шли толпы, забывшие, как 9 января 1905 года здесь встретили огнём мирную демонстрацию. Лемке написал: до чего же легко править таким народом! «Каким надо быть тупым и глупым, чтобы не понять народной души, и каким черствым, чтобы ограничиться поклонами с балкона… Да, Романовы-Гольштейн-Готторпы не одарены умом и сердцем» (9).

– Но они сделали то, что радует автора, – заметил Найзель, – они ввергли страну в пучину войны с Германией, которая не собиралась нападать на русских. Посмотрите, что пишет этот русофильчик германских кровей! Народ столпился на Дворцовой площади в восторге, ибо преисполнен «веры в лучшее близкое будущее», он, видите ли, надеется «на немедленные реформы», и одно лишь его беспокоит – как бы им не помешала «свора придворных немцев».

Густав Александрович возмущён:

– Но никаких реформ никто не обещал! Каким же образом немцы могли им помешать? Объявлено было о начале войны. И Лемке ликует оттого, что, как он пишет, народ «рад свести счеты с немцем». Вы только почитайте! Оказывается, народ давно ненавидит немцев, он якобы знал их всегда с самой неприглядной стороны как управляющих имениями или помещичьих приказчиков, мастеров и администраторов на фабриках. Обратите внимание на фразу, что ненависть эта таится «со времен крепостного права, когда немцы-управляющие угнетали крестьян». Не помещики угнетали, которые торговали крестьянами как скотом, проигрывали их в карты, а управляющие.

Лонгин с раскрытой книгой присел к столу и читал высказывания автора, которые комментировал Найзель:

– Нет ни слова о либеральных мерах. Лемке сводит все вопросы к одному решению: войне с Германией. Вот в ком поистине причина всех бед, корень зла! Вот кто не даёт массе русских людей есть досыта, кто застит небо России! Читайте, там очень интересно: люди слушают, кого назначают командовать армиями и узнают, что Шестой армией будет командовать Фан дер Флит. Германское имя – но восторг толпы прежний. Как это увязать? Народ, ненавидящий немцев, рад, что свести счёты с ними поручается немцу? Заврался штабс-капитан Лемке.

Лонгин ответил, что, может, и так, а может – просто народ не способен ни к какой мысли и рад при начале пожара поплясать оттого, что стало светлее.

Густав Александрович вступился за русских: военные неудачи скоро отрезвили их от бездумного ликования, хотя, сделал он оговорку, до пробуждения разума было далеко. Началась охота за немецкими фамилиями. Царских генералов, которые их носили, подозревали в шпионаже в пользу Германии.

Найзеля мучил жар, болезненное возбуждение подстёгивало его, он должен был высказаться на выстраданную тему.

– Тот, кто не был немцем в царской России, не может не удивиться, что в ней нам было лучше, чем русским. Она, управляемая нашими царями, дала нам благополучие, а именно это значит, что мы не могли хотеть ей вреда, ибо кто же хочет вреда самому себе? Генерал-немец имел в ней то материальное положение и те перспективы для своих детей, каких не могла предоставить Германия. И потому можно только вообразить некоего сумасшедшего генерала, который намеренно привёл бы свою армию к поражению от германцев. Его помощь не была бы ими признана, лавры достались бы его противнику германскому генералу, который отнюдь не захотел бы быть пустышкой, проехавшей на чужой подлости. Было бы сказано, что он разгадал замыслы неприятеля, который сделал эту и ту ошибку. И где и кто провозгласил бы: «Нет, тут было тайное геройство! Проигравший именно повёл дело так, чтобы его армия была разбита, ибо в нём германская кровь и он желал победы Германии!»

Лонгин рассмеялся от души, а больной вновь прибегнул к носовому платку, при этом досадуя, что Лемке ещё недостаточно опровергнут. Требовались фигуры симпатичных немцев, и Густав Александрович обратился к вечно прелестной повести.

– Тип генерала-немца в «Капитанской дочке» не превзойдён, хвала Пушкину! – проговорил он и передал, что сохранила память: мужчина высокого роста, но уже сгорбленный старостью. Длинные волосы совсем белы. Гринев подал ему письмо и услышал: «Поже мой! Тавно ли, кажется, Андрей Петрович был еше твоих лет».

В самом деле, он ли не вызывает добрых чувств – не забывающий старых друзей Андрей Карлович, которого никогда и ни при каких обстоятельствах не заподозришь в неверности престолу? В молодости славный воин был не чужд, как и его товарищ Гринев-старший, проказ с некой Каролинкой, ему приятно это вспомнить, и разве же не видно, что такой человек не сделает подлость, не запустит руку в казну, не займётся подсиживаньем? В нём не появилось чванства, заносчивости, меж тем как Пушкин показывает весьма важное обстоятельство. Старший Гринев давно праздно живёт в своём именье, а немец дослужился до генеральского чина, остаётся в армии, и русский дворянин просит его распорядиться о судьбе сына.