Чтение онлайн

Однако, эти предложения вызывали уничижительную критику другой части интеллектуальной элиты, которая трактовала подобные веяния как разрушение основ монархического строя, гармонично присущего народному духу. Попытки ограничить самодержавие расценивались как навязывание западных стандартов, неприемлемых для русской почвы. После демонтажа крепостничества противостояние между этими кругами определяло содержание российской внутриполитической жизни. Обстановку, царящую в верхах, хорошо передал князь В.П. Мещерский, приверженец государственно-почвеннических принципов:

По его убеждению, это стало возможным, поскольку проводники западных проектов в них, а не в России, обрели свою настоящую родину. Оттого-то либеральная клика испытывала недостаток в исконно русских людях, отказывающихся вставать под ее знамена, и рекрутировала немцев и поляков, обитающих в петербургских салонах [474] . Позднее Мещерский развивал представления о «народной партии», прямо именуя ее русской; ее влияние неуклонно ширится, хотя она «образовалась, существует и действует без всякой организации и при полном отсутствии всяких внешних форм». Ее объединительным началом служит государственно-общественное устроение жизни, сообразное культурным и религиозным традициям [475] . Наряду с князем Мещерским к русской партии относилось славянофильское течение, группа во главе с известным публицистом М.Н. Катковым, а также целый ряд деятелей, включая К.П. Победоносцева.

Их взгляды, ориентированные на развитие страны в соответствии с исконно русскими устоями, позитивно воспринимало староверческое купечество. Оно выставляло себя в качестве того самого народа, об интересах которого следовало бы по-настоящему заботиться и о чьем благе так любили рассуждать эти российские интеллектуалы. В свою очередь, интеллигенция обрела вполне конкретный объект для своих политических чаяний; ради него и велись шумные политические баталии. Заметим, что подобный образ народа оказался привлекательным: общение с промышленниками, обладающими миллионными состояниями, было продуктивным и не ограничивалось духовно-нравственными беседами. Принадлежность этих выходцев из народной среды к расколу нисколько не смущала печалившихся за русский путь дворянских интеллигентов. Наоборот, они усматривали в этом определенную самобытность, приверженность устоям и т.д. Конечно, К.П. Победоносцев стоял здесь особняком: в силу своих негативных взглядов на староверие, а затем из-за обязанностей Обер-прокурора Синода он в принципе не мог иметь точек соприкосновения с подобной публикой. Но столь непримиримую позицию не разделяли его идейные соратники, старавшиеся меньше обращать внимания на постоянное недовольство.

В этой связи интересно посмотреть на взаимоотношения или, точнее, на союз названной русской партии и раскольничьего купечества (причем данную страницу российской истории нельзя отнести к разряду достаточно разработанных). Возьмем документ, который в литературе квалифицируется в качестве манифеста общественных сил, противостоящих либеральной порче русской земли. «Письма о современном состоянии России» Р.А. Фадеева пользовались большей популярностью и выдержали четыре издания; в них затронут широкий круг вопросов по устройству жизни. Документ содержит откровенные реверансы в адрес раскола – в связи с его огромной значимостью для отечества. Мы узнаём, что, оказывается, с подлинно нравственными идеалами:

Люди идут в раскол для удовлетворения душевных потребностей, которого они лишены в господствующей церкви. Этим и объясняется упорство раскольников: они не хотят духовного рабства. Впечатляет вывод, сделанный в письме:

(Здесь нельзя еще раз не вспомнить К.П. Победоносцева: конечно, хранителя православия могли подстерегать разные неприятности, но слышать такие признания из уст своих соратников – переживание не из легких.) Далее, продемонстрировав источники подлинной нравственности, Фадеев призывает не засорять их всякими ненужными вещами: необходимо исключить любые намеки на парламентаризм, отбросить пустые мечты о разделении властей, отказаться от признания прав за общественными группами. Все это занимает лишь европейски образованных людей, но не они стоят во главе русского народа, который верит только верховной власти. В России противоречия существуют не между самодержцем и народом, как на Западе, а между бюрократической опричниной и верной царю землей [478] . В завершение Фадеев назвал те конкретные силы, которые, по его убеждению, начинают сознавать естественный путь развития государства и с которыми связано будущее страны: московский фабрикант, поволжский купец и дельный земец [479] .

Акцент на старообрядческую буржуазию, неизменно подчеркивавшую свое народное происхождение, характерен для всех, кто разделял идеологию приведенного выше манифеста. Так, сотрудничество с ней стало визитной карточкой славянофильского течения в пореформенную эпоху. В этот период славянофилы, ранее замеченные разве что в философских дискуссиях, начинают плотно взаимодействовать с торгово-промышленной элитой староверия и энергично отстаивать во власти интересы московских воротил. Это относится к таким известным фигурам, как И.С. Аксаков, Ю.Ф. Самарин, князь В.А. Черкасский, Ф.В. Чижов, А.И. Кошелев и др. Из этой плеяды общественных деятелей особо следует выделить Федора Чижова (1811-1877). Его влияние в кругах староверческих купцов было крайне сильным: говоря современным языком, он выступал в роли генерального менеджера с правами акционера. Ф. Чижов – дворянин из Костромы; после окончания петербургского университета он остался там преподавать, а по выходе в отставку жил за границей, занимаясь историей искусств. Из-за контактов с борцами за славянское дело Чижова арестовали в Австрийской империи и выслали в Россию. Здесь ему было запрещено проживание в обеих столицах, но после смерти Николая I запрет сняли, и он поселился в Москве [480] . С этой поры его судьба неразрывно связана с московским купечеством, чьим деловым партнером он являлся до самой смерти. В 1858-1862 годах Ф.В. Чижов издает «Вестник промышленности», публиковавший материалы о нуждах фабрикантов; сюда обращались за советами и разъяснениями, и популярность издателя журнала была необычайно высокой [481] . В 60-70-х годах XIX столетия Ф.В. Чижов стоял у руля наиболее крупных коммерческих инициатив региона: это и учреждение первых московских банков – Купеческого и Общества взаимного кредита, и участие в железнодорожном строительстве. Причем концентрировался он прежде всего на продвижении проектов в коридорах российского правительства, имея связи с чиновниками. Его дневник содержит описание ряда аудиенций у Министра финансов М.X. Рейтерна, а также тесного общения с одним из чиновников финансового ведомства К.Ф. Литке, через которого подавались записки и собирались нужные сведения [482] . Тесные контакты имелись у Чижова с Министром путей сообщения К.К. Посьетом: тот высоко ценил его деловые качества и даже приглашал в свои товарищи по министерству. Именно с помощью Посьета Чижов смог получить для купеческой буржуазии концессию на строительство Донецкой железной дроги [483] . О важной роли Чижова в продвижении московских дел свидетельствуют и письма ему И.С. Аксакова. В них постоянно встречаются такие фразы:

Другими словами, главная задача Чижова – вовлечение нарождавшейся московской буржуазии в новые для нее дела, позволявшие идти в ногу со временем.

Добавим, что именно ему принадлежит заслуга по приобщению ряда крупных московских промышленников, по сути вчерашних крестьян, к коллекционированию живописи и вообще к миру искусства.

Другой видный славянофил, связавший свою судьбу с московским торгово-промышленным кланом, – известный публицист Иван Аксаков. Он играл роль общественного рупора этой мощной экономической группы. Их тесное сближение произошло в первой половине 1860-х годов: через Чижова от купечества последовало предложение Аксакову возглавить газету «Москва». Акционерами газеты стали видные капиталисты центрального региона, выделившие для этого значительный капитал; прежде всего, их интересовала экономическая проблематика, в остальном же именитому публицисту предоставлялась свобода действий [486] . И надо заметить, купеческое чутье не подвело: И.С Аксаков превратил издание в страстного защитника староверия. Передовые «Москвы» пользовались большой популярностью в староверческой среде. Во время открытых религиозных диспутов на соборной площади Кремля постоянно обсуждались аксаковские статьи о вере. Причем раскольники одобряли изложенную в них позицию, а никониане утверждали, что автор давно ими куплен [487] . Публикации главного редактора газеты пришлись по вкусу ее учредителям. Издание призывало освободиться от бюрократического гнета за счет перенесения столицы государства в Москву; требовало прекратить притеснения раскольников, имея в виду в первую очередь купечество, которое следует в обязательном порядке отделять от тех недостойных, кто продолжает вести разговоры о воплощении антихриста в русском правительстве. Говоря о полезности купцов-староверов, И.С. Аксаков рассуждал на страницах «Москвы» о заманчивых перспективах. Вот, например, одно его предложение:

Позиция, занятая газетой, не осталась без внимания властей. Просуществовав в течение двух лет (1867-1868) и получив девять предупреждений (из них восемь – за аксаковские статьи), издание, к общему неудовольствию купечества, было закрыто. Однако сотрудничество с публицистом не прервалось: в 1869 году Аксаков становится членом совета крупной банковской организации – Московского купеческого общества взаимного кредита, а с 1874 года – Председателем его правления. Для первого купца, избранного на пост Главы городской думы по положению 1870 года, – И. А. Лямина – Аксаков готовил выступления, которые тот заучивал наизусть и затем произносил на заседаниях [489] . Тесные связи с московскими староверческими капиталистами давали повод обличителям раскола язвительно называть Аксакова «приказчиком К.Т. Солдатенкова» [490] . Ф.В. Чижов и А.С. Аксаков были непосредственно вовлечены во внутренние дела московского купеческого клана, тогда как целый ряд известных славянофилов – Ю.Ф. Самарин, А.Г. Щербатов, князь В.А. Черкасский и др. [491] – стоял на страже его интересов в городской Думе. Заметим, что до конца XIX века возглавлять общественное самоуправление Москвы мог только кто-либо из известных славянофилов или самих купцов. В 1860-1870-х годах купечество, обладавшее «контрольным пакетом» в городской Думе, не выдвигало на первые роли гласных из своего сословия, предпочитая, чтобы публичные функции брал на себя кто-либо из славянофилов. И только с 1880-х годов купеческие лидеры осваиваются на посту городского главы [492] .