Чтение онлайн

Если связи славянофильского течения со староверческим купечеством изучены неплохо, то связи последнего с другим не менее знаменитым российским публицистом, Михаилом Катковым, освещены гораздо меньше. М.Н. Катков (1818-1887) претендовал на роль выразителя государственно-патриотической идеологии пореформенной России. Широкая известность пришла к нему после польских событий 1863 года. По сути, он возглавил пропагандистскую кампанию по подавлению восстания, но затем, хорошо вжившись в роль патриота, обрушился на засилье инородцев в русском правительстве и на проводимый либеральный курс, чуждый, по его мнению, России. Рупором для критических нападок стала газета «Московские ведомости», руководимая неутомимым обличителем либерализма и конституций. Его пыл пытался охладить проводник этих самых идей, а по совместительству – Министр внутренних дел П.А. Валуев. В мае 1866 года он даже приостановил выход издания, но ненадолго: главный редактор сумел вывернуться, добившись высочайшей аудиенции и заручившись покровительством императора [493] . Эту победу М.Н. Катков сумел политически конвертировать, превратившись в одного из властителей дум своей эпохи (что, правда, не мешало тому же П.А. Валуеву называть его «избалованным благосклонностью барина дворовым» [494] ). Успехи московского публициста привлекли внимание хозяев города. Их контакты переросли в прочный союз, просуществовавший вплоть до смерти Каткова. «Московские ведомости» стали постоянной трибуной по отстаиванию интересов купечества. Как и в славянофильском варианте, это издание требовало защитить старообрядцев от притеснений. При этом Катков со знанием дела предлагал разделить раскол на две категории. Первая включает искренне стремящихся к государственному порядку – таких людей нужно ценить. Ко второй категории относятся все, кто противится устоям: их терпеть нельзя, поскольку от них никакой пользы (надо думать, для финансового состояния «Московских ведомостей» – в первую очередь). А чтобы понимать, кто есть кто в расколе, его необходимо изучать [495] , добавим с реальной и осязаемой для себя пользой. Верность купеческому кругу М.Н. Катков продемонстрировал во время одного инцидента в Вологодской губернии. В одном из уездных городков некий крестьянин в воскресный день ворвался в церковь и с криками «попираю мерзость сатанину» начал крушить алтарь. Дело дошло до верхов, где активизировались противники раскола, выступившие за принятие строгих мер по отношению к староверию в целом. Катков немедленно отреагировал на эту ситуацию, призывая не делать обобщений на основе преступления какого-то простолюдина-бегуна. Он напоминал о благодарственных адресах истинных старообрядцев, преданных престолу и отечеству, и недоумевал: как можно отдельному проступку придавать значение большее, чем заявлениям от лица целых согласий?! [496]

Помимо религиозных, Каткова занимали, разумеется, близкие промышленникам Москвы экономические вопросы. Отвергнув западные экономические теории, он черпал свои воззрения у народных практиков торгово-промышленного мира [497] . Тематика, затрагиваемая им, отличалась обширностью: здесь и железнодорожное строительство, и таможенные тарифы, и создание русского торгового флота, и освоение новых рынков для отечественного предпринимательства и т.д. В пореформенный период именно Катков возглавил ряды апологетов отечественного протекционизма, неизменно подчеркивая, что разрыв между потенциальными возможностями русской промышленности и реальными результатами экономического развития связан с недостаточным покровительством и защитой внутреннего рынка. Он ратовал за прочную протекционистскую политику, которая осознавалась им как самый действенный фактор поднятия производительных сил страны. Благодарные промышленники в 1866 году избрали М.Н. Каткова и его сподвижника П. М. Леонтьева почетными членами Московского купеческого собрания [498] . Заметим, что плодотворная катковская деятельность по обеспечению интересов староверческих капиталистов приводила к серьезным конфликтам со славянофилами. Его единомышленников по устроению государственной жизни очень раздражало, что кто-то еще активно действует на их идейном поле; прежде всего, они явно не желали делить с кем-либо заботы о народных капиталистах. Между Катковым и Аксаковым шло соперничество за написание адресов от имени старообрядцев. Так, по случаю подавления польского восстания раскольникам Преображенского кладбища текст готовил Катков, а Рогожского – Аксаков [499] . В 1864 году произошли даже столкновения М.Н. Каткова, в качестве гласного Московской городской думы, и П.М. Леонтьева с группой думцев из славянофильского лагеря. «Московские ведомости» намекнули на нечистоплотность распорядительных органов Думы, что стало причиной острого конфликта с А.И. Кошелевым, Ю.Ф. Самариным, Д.Д. Шумахером и др. [500]

Филиал, если можно так выразиться, русской партии в Петербурге возглавлял упомянутый выше князь В.П. Мещерский. Наблюдая за успехами своих коллег, он также не хотел отставать от жизни, а потому проявил инициативу. Князь решил обратиться к богатым московским купцам, которые щедро финансировали уже закрытое к этому времени издание И.С. Аксакова, намереваясь создать в Петербурге газету в качестве «твердого и прочного уголка Москвы». Презентовать проект в купеческих кругах Мещерский попросил все того же Ф.В. Чижова. Он так разъяснял ему свое видение издания:

доказательство,

а также возможность постоянно звучать голосу

Но московская экономическая группа не решилась на такое сотрудничество в столице империи, полагая, что кроме раздражения властей толку от этой затеи будет немного. Однако, Мещерский не унывал и изыскал средства при помощи наследника Александра Александровича, с которым состоял в дружбе. «Гражданин» – так называлось издательское детище князя В.П. Мещерского. Вооружившись редакторским пером, он продолжал искать расположения московских воротил проверенным способом – заботливо обыгрывая старообрядческие мотивы. Вот, например, один из таких пассажей:

Страницы журнала предоставлялись лицам, известным своими симпатиями к расколу. В одном из номеров сообщалось, что во время пребывания в Москве единоверческого священника Иоанна Верховенского [503] староверы-рогожане приветствовали и благодарили его за поддержку и выразили надежду на грядущее превосходство старого обряда над никоновскими новинами. Верховенский благодарил, подчеркивая, что не помнит таких теплых слов в адрес духовенства господствующей церкви от старообрядцев. Он расценил это как отсутствие с их стороны вражды к греко-российской иерархии и призвал иерархов РПЦ отнестись к ним подобным же образом [504] . Однако у них данный факт вызвал совсем иные чувства: единоверческого священника выставили человеком с «гибкой совестью» и объявили штатным писакой раскольников [505] .

Вообще, находясь в Петербурге, в столице империи, В.П. Мещерский не без пользы для себя выполнял функцию координатора национально ориентированных сил: близость ко двору позволяла ему быть в курсе всех дел. Он поддерживал дружеские отношения со всеми основными силами русской партии: со славянофилами, с Катковым, с Фадеевым и др. При Александре III его влияние на назначения в правительство было соизмеримо с аппаратными возможностями К.П. Победоносцева или того же М.Н. Каткова.

Таков состав общественных сил, с которыми у староверческой буржуазии установились тесные отношения. Благодаря этим отношениям купеческая группа приобретала политический ресурс, позволяющий продвигать свои насущные интересы на всероссийском уровне. Русская же партия, со своей стороны, нашла в вышедших из низов капиталистах воплощение образа народа, отвечающего их представлениям о русском пути развития. Можно сказать, что в пореформенный период старообрядческое купечество стало своего рода экономическим отделением русской партии. Опора на национальные традиции, борьба с иностранным засильем, неприятие либеральных принципов государственного строительства – вот те узловые точки, вокруг которых выстраивалось сотрудничество национально ориентированной части элиты и московской купеческой группы. Вместе с тем прояснения требует вопрос, насколько сильным было влияние на раскольничьих миллионеров со стороны сотрудничавших с ними интеллигентов. В литературе сложилось устойчивое мнение об идеологической подчиненности московских промышленников славянофильствующей интеллигенции [506] . Однако изученный материал не дает оснований разделить такое представление. Если влияние славянофилов было определяющим, то как быть с тем же М.Н Катковым, связи с которым оказались не менее значимыми для московского клана? Возможности именитого публициста в правительственных кругах не уступали потенциалу лидеров славянофилов; его ресурсы, в том числе и интеллектуальные, представляли для купечества не меньшую привлекательность. Означает ли это, что в данном случае мы также можем говорить о катковском влиянии, под сенью которого пребывала, неоперившаяся еще как следует русская буржуазия?

На наш взгляд, ответ может быть таким: ни под каким влиянием – ни славянофилов, ни М.Н. Каткова – староверческая буржуазия не находилась. Чтобы принять это утверждение, необходимо осознать, насколько самодостаточны были эти выходцы из народных глубин. Перспективы их жизни не могли определяться какими-то, пусть и национально окрашенными, теориями российской интеллигенции; точкой опоры им служила конфессиональная общность, завещанная предками. Здесь они черпали силы для собственной идентификации, на этом фундаменте твердо стояли, спокойно относясь к интеллигентским концепциям, которые выстраивались вокруг них. Конечно, потребности развития требовали союзников; при этом купцы хорошо сознавали, что контактировать с ними – выходцами из крестьян, пребывающими в расколе, -готовы немногие представители правящего класса. И они с пользой для себя выстраивали эти отношения, сообразуясь прежде всего с практической эффективностью, а не с привлекательностью идеологем.

Это положение вещей подтверждает и сотрудничество староверческого купечества с такой необычной фигурой, как немецкий искатель удачи Людвиг Кноп [507] . Далекий от всякой политики и тем более от национально настроенных сил, страстно критиковавших немецкое засилье, этот человек – именно благодаря расколу – вписал свое имя в историю российской промышленности. Все началось с того, что фабриканты-староверы заинтересовались предложениями Кнопа по переоборудованию текстильных предприятий. (Заметим: их совсем не смутила инициатива, исходящая, между прочим, от какого-то иностранца-лютеранина, а не местного славянофила). Предприимчивый немец, выяснив, какие громадные капиталы сосредоточены в руках купечества, предложил оснастить их производства английскими станками. Первый заказ он получил в 1839 году от известного Саввы Морозова, пожелавшего модернизировать свою Никольскую фабрику. Дело оказалось сопряжено с большим риском: в Великобритании действовал запрет на экспорт передовой техники и приобретать ее можно было только контрабандным путем. Кноп пошел на риск и выполнил поручение староверческого магната, чем заслужил его доверие. Вслед за Морозовым многие решили последовать этому примеру, тем более что с 1842 года вывоз оборудования из «мастерской мира» был официально разрешен. Сотрудничая с предпринимателями центрального региона, немец поучаствовал в модернизации свыше 120 мануфактур. Он стал незаменимым партнером российской купеческой буржуазии, объединив доставку оборудования, обеспечение сырьем и дешевый кредит [508] .

Деятельность Л. Кнопа получила широкую известность; в литературе о ней зафиксировано немало мнений, которые, на наш взгляд, нуждаются в серьезных пояснениях. Если принято считать, что в идеологическом плане фабриканты центрального региона находились под влиянием славянофилов (о чем было сказано выше), то в экономическом плане им приписывается зависимость от Людвига Кнопа. Таково, например, мнение немецкого исследователя конца XIX века Г. Шульце-Геверница. Он сообщает, что расчеты за поставку оборудования осуществлялись пакетами акций тех предприятий, в оснащении которых участвовал Кноп. И делает далеко идущий вывод: едва ли не вся промышленность центра находилась в залоге у Л. Кнопа, который при случае мог оказывать на российских фабрикантов любое воздействие. Основанием для такого заключения Шульце-Геверницу послужил случай с владельцем Лапинской фабрики Сергеевым, когда в результате конфликта с Кнопом и последовавшего расследования выяснилось, что предприятие горе-фабриканта находилось в залоге, т.е. фактически принадлежало не ему, а его кредитору [509] . Подобные схемы, по мнению Г. Шульце-Геверница, имели место во взаимоотношениях Л. Кнопа и с другими его клиентами, в число которых, напомним, входили верхи торгово-промышленного купечества Центрального региона [510] .

Надо отметить, что для европейца в представленной версии нет ничего необычного, поскольку описанный случай – нормальная капиталистическая практика. Однако, нельзя забывать, с кем имел дело Л. Кноп, к кому он сумел втереться в доверие, предложив действительно комфортные условия сотрудничества. Это совсем не те классические предприниматели на начальных стадиях развития, какие мог представить зарубежный исследователь конца XIX века. В начале своего пути старообрядческие капиталисты фактически оставались вне контроля российского государства, и в правительстве их репутация считалась более чем сомнительной. Достаточно вспомнить, какой криминальный шлейф тянулся за этими непонятно откуда взявшимися миллионерами. В те годы иметь с ними дело, а уж тем более диктовать им свои условия решался далеко не каждый [511] . Скорее всего, Л. Кноп это прекрасно понимал, а потому и сумел с пользой для себя влиться в данный деловой контингент. Утверждение, будто залоги позволяли ему держать в руках этих людей, выглядит довольно легковесным. Вспомним, на чем были основаны промышленность и торговля раскольников, и как они вели дела в дореформенное время; представим, как бы отнеслись они к тому, что созданное на общинные средства предприятие вдруг оказалось у какого-то иностранца, который может распоряжаться им по своему усмотрению. Сомнительно, что кто-либо в староверческом мире допустил бы подобное. Да и самому Л. Кнопу это не сулило бы ничего хорошего. А как известно, он прожил насыщенную жизнь, неизменно выступая деловым партнером своих русских коллег [512] . Кстати, немецкий предприниматель нечасто бывал в Москве: с начала 1860-х годов он жил в основном в Германии, где получали образование его сыновья, а в России проводил не более трех месяцев в году [513] .

Так что же все-таки происходило в реальности? Вне всякого сомнения, Кноп, доказавший свою полезность деловому староверческому сообществу, а потому и интегрированный в него, действовал по договоренности. Договоренности негласной, основанной не на правовых механизмах, а исключительно на личных взаимоотношениях с торгово-промышленными воротилами раскола. Что же касается случая с Лапинской фабрикой, то он относится к 1889 году, когда староверческий мир кардинально изменился, восприняв параметры и дух классического капитализма. Поэтому здесь вполне допустима логика Г. Шульца-Геверница: владелец фабрики действительно оформил ее в залог. А выводы о якобы определяющем экономическом влиянии Л. Кнопа на староверческую промышленность центрального региона в целом нельзя признать состоятельными. Напротив, факт этого сотрудничества свидетельствует: бесперспективно искать чье-либо политическое или экономическое влияние (тем более определяющее!) на староверческую буржуазию. Это был мощный клан, спаянный и выстроенный на конфессиональной основе, и ни о какой подчиненной зависимости речи здесь идти не может. При этом свой авторитет в кругах московской буржуазии Л. Кноп сохранялся вплоть до самой смерти и положение его сыновей, продолжателей дела, в деловой элите Первопрестольной не подвергалось сомнению.