Чтение онлайн

умирающим притворяется. "Каналья!
– злился столичный чиновник.
– Да и

этот, - глядел он на Бритюкова, - не только ни на кого не ссылается и

ничего не подтверждает, но с первого же вопроса кается в облыжном

доносительстве!.."

Члены совестного суда, испуганные недоверием столицы к решению,

вынесенному ими по делу в свое время, торжествующе переглядывались:

они оказались совершенно правы. Наместник Пиль также счел момент

подходящим рассчитаться со столичными властями за то, что они порицают

его, губернатора, поддерживающего намерение Шелихова искать

необходимую Сибири незамерзающую гавань, как и за то, что сомневаются

в правосудии по грязному, кляузному делу об избиении американских

туземцев. Пиль тщательно расследовал дело о мнимых злодействах

Шелихова в Америке, знал о гнусном своевольстве передовщика

Коновалова, как и о высылке его Шелиховым в Охотск. Кроме того, ему,

губернатору, были прекрасно известны и торговые раздоры морехода с

Лебедевым, породившие это дело.

В понятиях Пиля, этого в прошлом "старого солдата", всю жизнь

проведшего в войнах со шведами, пруссаками и турками, гибель

нескольких десятков, пусть даже сотни-другой людей вообще ничего не

значила: всякое завоевание на крови своей и чужой стоит... И Америка,

– разве мало она русской крови взяла!

– Кляуза Бритюкова, полагаю, - сказал Пиль, - теперь и пред вами,

как на ладони, лежит. Бриткжов несет по закону положенное наказание.

Ты скажи, Бритюков, господину Капканову...

– Кайданову, ваше превосходительство! - уже сердито поправил

наместника петербургский посланец.
– Кай-да-нов...

– Эка память на старости стала, уж вы извините меня, господин

Кайданов... Скажи, Бритюков, господину Кайданову, для чего ты спустя

два года отважился бумагу капитану Биллингсу подать?

– Капитан потребовал ее, чтобы препроводить куда следует или

задержать у себя для моего оправдания, в случае дальнейшей от меня

молчаливости.

– Лучше было бы тебе, Бритюков, молчать - не пришлось бы искать

оправдания во лжи... А в Петербурге, - вернулся Пиль к первоначальной

мысли поязвительней уколоть столичную власть, - в Петербурге напрасно

думают, что мы к интересам и чести отечества в Сибири вровне с

медведями одно понятие имеем! Григорий Иваныч, ты обязательно

предоставь его высокородию осмотреть твою школу, а вам, господин

Кайданов, посоветую о деле этом с ребят, взятых в аманаты и

привезенных в Иркутск, опрос снять. Дети туземцев, избиенных языком

Бритюкова, содержимые в сытости и довольствии коштом Шелихова,

обучаются наукам и по-русски говорят и разумеют не хуже нас с вами...

– Не премину, ваше превосходительство! - примирительно и даже

искательно отозвался столичный гость, чувствуя полный провал

полученного от Жеребцова задания.

Простодушному Пилю, уволенному через год по всемилостивейшему

рескрипту в отставку с благодарностью за долгую и усердную службу,

никогда не приходило в голову, в какой мере он был обязан этим

человеку в сером мундире, которого нечаянно, но метко окрестил

"Капкановым". "Чтоб добраться до Шелихова, надо убрать Пиля", - таков

был хитрый капкан, представленный советником Кайдановым по возвращении

из Иркутска на рассмотрение Ольги Александровны Жеребцовой.

3

"Не быть поиску гавани!" - мгновенно определила Наталья

Алексеевна, когда Григорий Иванович чернее тучи вернулся из

наместнического дворца. Он потерпел крушение. Срывается его замысел о

ненавистной ей экспедиции. И хотя разумом она полностью разделяла

горечь поражения мужа, сердцем женщины и жены благословляла ту

враждебную силу, которая сковала его волю и стремление к неверному и

никому, как она думала, не нужному подвигу.

– Высек петербургский холуй Ивана Алферьевича и... меня! -

буркнул мореход, сдернув и бросив с ходу на пол шпагу.
– Дай однорядку

и... кто придет - гони в шею!

В "каюте" - так в шутку называл иногда свой кабинет Шелихов - он

с горечью подошел к столу, где лежали развернутые листы маршрутов

поиска незамерзающей гавани. Еще и еще раз проследил затуманенными

глазами замысловатую, проложенную через горы и реки Даурии и Малого

Хингана линию красного сурика. Где-то выше 40o красный сурик вырывался

к океану - в уже найденное воображением незамерзающее пристанище.

Такие же фантастические красные дорожки тянулись, огибая с севера

японский Мацмай* и с юга Курильские острова, к берегам Америки. Здесь

красными звездочками были обозначены русские поселения, ими фантазия

морехода покрыла даже солнечную Калифорнию. (* Остров Хоккайдо.)

В немой мгновенной ярости Шелихов схватил кусок угля и перекрыл

карту жирным черным крестом.

– Вам не надобна, а что же мне!.. Я лавку открою, в краснорядцы

заделаюсь, - шептал он дрожащими губами. В памяти вставало напутствие

Пиля после конфуза: "Иди, иди, Григорий Иваныч, ничего не говори...

Это нам из Петербурга пальчиком погрозили и для острастки посекли,

чтобы знал сверчок свой шесток... ха-ха!.. за печью..."

Сорвав со стола пачку карт, Шелихов одним рывком располосовал их

сверху донизу, оглядел оставшиеся в руках половинки, с отделившейся от

России Америкой, и, еще больше ожесточаясь, стал рвать их в мелкие

клочья.

Клочья расчерченной бумаги покрывали пол, когда вошла Наталья

Алексеевна с будничной однорядкой в руках.

– Гришата, почто убиваешься? Гляди-ко, как помучнел,* -