Чтение онлайн

медвежьего меха шубе и, во все глаза разглядывая темный в ранних

питерских сумерках дворец Жеребцовых, думал: "Вот, если бы туда этак

подкатить... да чтоб хозяева приветливо встретили и в баньку под руку

повели... да чтоб можно было..." - и, прервав никчемные мысли, рыкнул

сбежавшему с крыльца в одной ливрее дворецкому:

– Чего тебе?

Потом сообразил:

– Доложи, братец, Гавриле Романычу, что мореход Шелихов, Григорий

Иванович Шелихов, из Иркутска прибыл, а как с Любани не евши, просит

пельменей и водки к ним.

Дворецкий Аристарх, обтесавшись на частых в доме Гаврилы Романыча

приемах высоких гостей, - даже матушка-государыня не погнушалась

дважды удостоить посещением скромный домик своего певца, - топтался на

месте в неподдельной радости.

– Батюшка, Григорий Иванович, благодетель наш... вот уж не

чаяли... на святой ждали!.. Не признали, батюшка, Аристарха, стар,

должно, становлюсь, образ теряю? - с легким упреком продолжал он

певуче величать гостя, заметив, что тот не узнает его.
– Поклич людей,

Мишутка, - обернулся он к казачку в белом, добротном, перехваченном

широким голубым поясом кафтане, - Василия, да Петьку, да Спирьку, кто

есть там, дорожное в горницы внести... жи-ва-а!

И, опять обращаясь к Шелихову, заговорил:

– Никак раньше святой не ждали вас, Григорий Иванович, потому

знали, какую вы дорогу до нас одолеваете... Гаврила Романыч упреждали

меня, можно сказать, каждого дня: "Архип, то бишь Аристарх, смотри в

оба! Прискачет Григорий Иванович с путя дальнего сибирского, чтоб все

удовольствия... перво-наперво в баню сведешь, из бани приведешь, чтоб

пельмени были..." Пожалуйте, пожалуйте, гостюшко долгожданный! Гаврила

Романыч только-только в баньке с полка сошли, квасом прохлаждаются,

чтоб гостей, званных к ужину на восемь после феатра эрмитажного,

свежим встретить. За обедом чуток замаялись Гаврила Романыч с этими

греками Альчестою и Ламброю, что с бумагами и писулей от графа Платона

Александровича приходили...

– Так что в баньке прохлаждается Гаврила Романыч? - проговорил,

поднимаясь на крыльцо, Шелихов. - Ну, туда и проведи меня на полок к

нему прямехонько, - сказал он, сбрасывая в теплых сенях с широких плеч

медвежью шубу, скрывавшую его статную фигуру в длинной, ниже колен,

коричневой, купеческого покроя поддевке доброго сукна. - Да еще

распорядись, Архипушка, чтоб баулы и сумы мои из возка люди вынесли,

лошадок на конюшню поставили... человека там, жителя американского,

колюжем* называемого, забрали, в тепло снесли... попало бедняге

дорогой, совсем плохой... Привез показать матушке-государыне нового

верноподданного, да, видно, не придется... Из мехов его не вынимайте,

я сам потом приду, гляну, как с ним быть. (* Колюжами называли племя

американских индейцев-колошей, живших на тихоокеанском побережье между

40 и 60o северной широты.)

Шелихов невольно остановился перед огромным зеркалом, из которого

как бы набежала на него его же крепкая фигура, с ярко блестевшей в

домотканом кружеве жабо огромной золотой медалью - портрет

матушки-царицы в алмазной пыли.

– Знай наших! - подмигнул себе Григорий Иванович, расправляя

крутые плечи. - Ты впереди иди. Архипушка, возвести Гавриле Романычу,

что слуга его покорный, Шелихов, Иванов сын, из Иркутска прибыл

благополучным и просит разрешения войти в купель златоструйную,

веничком путь-дорогу зимнюю смыть.

Архип, дворецкий поэта и славного государственного мужа Гаврилы

Романыча Державина, произведенный для благозвучия по повелению

тогдашней классической моды в Аристархи, высоко поднял над головой

семисвечный канделябр и, продолжая приветливо болтать, повел приезжего

в баню по бесконечным и запутанным ходам-переходам державинского дома,

такого маленького и нехитрого с внешнего взгляда.

– Не удивляйтесь бабьим голосам, коль послышите их, батюшка

Григорий Иванович, - говорил он.
– Смело входите. Там гренадерши наши,

Афродитка-горнишная и Варька-вышивальница, грека бритого, Альчесту

этого, парят. Гаврила Романыч, как был подпимши в обед, приказал

девкам ванную греку готовить... Так вот и посейчас там они...

Баня находилась в самом конце неприметного с улицы бокового крыла

дома. Три ступеньки наверх вводили в предбанник. Из предбанника

доносилось складное протяжное женское пение в два голоса:

...Как на матушке, на Неве-реке,

На Васильевском славном острове,

Как на пристани корабельныя,

Молодой матрос корабли снастил

О двенадцати тонких парусах,

Тонких, белых, полотняны-их...

– ...ы-иих! - замер на кружевной неслыханно высокой ноте голос,

чистый и прямой, как скрипичная струна. И тут же, не останавливаясь,

оба голоса понеслись в бешеном темпе уличной хороводной:

Вдоль по улице широкой

Молодой кузнец идет,

Ох! идет кузнец, идет,

Песни с посвистом поет.

Тук! тук! в десять рук

Приударим, братцы, вдруг!

"Приударим, братцы, вдруг!" - подхватил про себя приезжий

богатырь и решительным движением распахнул дверь в предбанник.

Распахнул и замер, изумленный...

Просторная комната, на половину высоты выложенная красным в жилку

олонецким гранитом, была освещена тремя многосвечными канделябрами,

стоявшими на гранитных колонках по углам. Огни свечей бесконечно

множились простеночными венецианскими зеркалами.

Под голландской печью, затейливо выложенной пестрыми изразцами,