Чтение онлайн

сидели две красивые девки. Пригожие молодки наряжены были в цветные,

расшитые золотым позументом сарафаны из китайки, в высоких рогатых

киках, убранных лентами. Свежие лапотки и белые, тесьмою перевитые

онучи на вытянутых ногах завершали наряд. Идольственно равнодушные ко

всему, они не повернули даже головы в сторону вошедшего. Роскошная

комната никак не вязалась с обычным представлением о предбаннике, хотя

бы и таком, какие строили себе иркутские тузы-богатеи - Сибиряковы,

Мыльниковы, Голиковы. Ни в какое сравнение не мог идти и предбанник,

который разделал в своей бане по возвращении с американского материка

Григорий Иванович Шелихов.

– Курятник!
– вслух назвал свою баню Шелихов.

– Свет ты мой, гостюшко долгожданный, Григорий Иваныч!
– завопил

хозяин, поднимаясь во весь рост со скамьи и кидаясь навстречу гостю в

том, в чем мать родила. Комчатная простыня, облекавшая его дородное

волосатое тело, осталась на полу.

– Нас курятниками называешь? Прошибаешься, драгоценный,

прошибаешься! Пост нонче, и курятиной не балуюсь, да и этих

антихристов да молодок не допущаю... хрестьянские, чать, души девки-то

– за них я, господин, в ответе, а песни... песню, сам знаешь, больше

жизни люблю! - говорил он, прижимая гостя к голой и влажной еще,

мохнатой груди.

Гость и хозяин трижды, истово крестом обнялись и расцеловались.

– Афродитка, подай, дура, простыню! - спохватился Гаврила

Романович, только сейчас заметив чрезмерное обнажение свое и

возбужденное этим дикое веселье банных компанионов.

Два шерстистых тучных тела, сбросив облекавшие их простыни, в

неистовых судорогах, хохоча, корчились на скамьях. Икота и урчание,

прерывавшиеся какими-то цокающими выкриками, колыхали чудовищные

чрева. Оливковая кожа одного из них была покрыта, как насечкою,

бесчисленными шрамами.

– Будет, Ламбра! Симон, довольно! Чему обрадовались, курятники,

голого афедрона не видали, грецкие губки!
– ворчал Гаврила Романович,

подставляя плечи накидывавшей на него простыню Афродитке.

Неподобающий образ господина ничем не отразился в голубых глазах

красавицы, не изменивших своей стеклянной безмятежности, а господин не

понимал стыда перед рабою.

– Ну, вы, нимфы ржаные, в девичью ступайте! За песни спасибо,

замуж попроситесь - сватом буду... А вы, судари, довольно корячиться,

платье надевайте да идите встречу гостям, мы тут с Григорием Иванычем

с дороги разберемся... Скидывай, Григорий Иваныч, платьишко... Пока

париться будешь, расскажи, за каким делом прибыл, - деловито произнес

Гаврила Романович, опять сбрасывая простыню и направляясь, как добрый

банщик, в парную поддать жару в каменку.

Молодки исчезли, как растаяли. Во мгновение ока сбросив платье,

но оставшись из вежливости в широких портах, мелко крестясь, Шелихов

открыл дверь в первое банное отделение.

– Сюда, ко мне, на Олимп взбирайся, Григорий Иваныч! - кричал

откуда-то сверху Державин, скрытый в облаках жгучего пара.

– Иду, иду, хозяин заботливый, - в тон ему отвечал Шелихов,

нахлобучивая на голову одну из веревочных скуфеек, валявшихся у кадки

с холодной водой. - Ох, и баня у тебя, Гаврила Романыч, истинно

господская баня! Только... вылазка где из нее?

– Какая такая вылазка?

– Да на улицу, в снежок... обкататься и смыться чтоб...

– Христос с тобой, Григорий Иваныч, это в деревне мужики наши

дикие боятся водою баню затопить, в снег смываться скачут, а мы... у

нас бани восточные... турецкие, пару и воды для смывания сколько

хошь... Ну, ложись, ложись, вытягивайся, я тебя сейчас березовым

намыленным похлещу, а ты рассказывай, ехал как, видел чего, в

Петербург зачем пожаловал... Э-эх, ожгу! - лихо вскрикнул Гаврила

Романович, движением заправского банщика покрывая с конца веника

широкую грудь морехода душистой щелочной пеной.

2

Жмурясь от удовольствия, распуская в ароматном тепле задубевшие

мускулы, Шелихов неторопливо разматывал повесть о своем путешествии на

протяжении нескольких тысяч верст, через таежную глухомань, через

могучие, не знающие мостов реки, мимо станов лихих людей, открыто

привалившихся к самой дороге.

– Прошедшего года из Иркутского, в ноябре месяце, как

установилась санная дорога, в самое полнолунье, выехал я, Гаврила

Романович, только-только мороз-воевода на речки наши мосты навел.

Компанейцы мои за правами и привилеями для новой Аляксинской, мной

складенной компании американской вырядили, а Наталья Алексеевна...

– Воображеньем не охвачу, какой королевой стала на спокойной

жизни после плавания к диким алеутам хозяюшка твоя Наталья Алексеевна!

– любезно отозвался хозяин, обжигая гостя хлесткими ударами веника.

Державин никогда в жизни не встречался с Натальей Алексеевной, но

хорошо помнил восторженные отзывы морехода об уме и красоте жены и ее

участии в отважном путешествии.

– Благодарствую на добром, Гаврила Романыч, она тоже вас не

забывает. Низкий поклон передавать наказывала и препоручила просить

помощи вашей, домишко со всем обзаведеньем для дочки нашей старшей,

для Аннушки, в Петербурге благоприобрести... Выдали мы Анюту с божьей

помощью за хорошего человека, за господина Резанова, Николая

Петровича. Папаша господина Резанова при губернаторе и колыванском

наместнике, Иване Алферьевиче Пиле, председателем совестного суда