Чтение онлайн

Может быть — это хотя бы объясняло, почему она знала, куда отправлять охотников, а они слушались ее беспрекословно. С тех пор Биринши уже не помогал ей, а сны становились все более реальными. Иногда она видела Зумрут с высоты птичьего полета, иногда — бежала по коридорам опустевшего дворца мышиными тропами, но чаще взгляд ее был прикован к восточным границам Савареши. Там, где встает солнце, поднималась тьма. Она видела ее — смотрела, как горят деревья, как стонет земля, попираемая железными сапогами тысяч солдат. Убегала все дальше вместе со стадами диких лошадей. Беда приближалась и оставляла вкус крови за зубах — по утрам она долго не могла заставить себя притронуться к еде. Вдоль границы Савареши горели сигнальные костры, чадя черным ядовитым дымом, а пограничные крепости гудели, как ульи и днем и ночью. Тревожное ожидание висело в воздухе — земля была наполнена страхом.

Случилось ли это или только предстоит? — она не знала, но с каждым днем усидеть на месте было все сложнее. Хотелось мчаться туда, бежать со всех ног, спасать… Кого? Что? Этого она тоже не знала, но, чтобы хоть как-то себя занять, упросила Биринши научить ее стрелять из лука.

Это была плохая идея. Раньше — возможно, но не теперь, когда она все острее чувствовала воздух, землю вокруг себя. Словно все это было живым и откликалось на каждое ее движение. Поэтому, едва взяв в руки женский, легкий и гибкий, лук Инира уже поняла, что ей не следует стрелять.

— Все хорошо? — внимательный Биринши тут же это заметил. Подошел ближе, но бастард упрямо кивнула. Ей до смерти надоело, что она не может контролировать ничего из того, что с ней происходит и теперь она была намерена доказать обратное.

— Расслабь плечи, — воин встал позади, помогая Инире встать правильно. — Ноги шире. Лук в правую руку. Держи так, чтобы стрела попала в гнездо перчатки, иначе пальцы поранишь… Натягивай тетиву.

Поначалу она даже удивилась, насколько легко это оказалось. Но Биринши стоял позади и его огромная ладонь лежала поверх ее на упругой тетиве, давая ложное ощущение простоты. Несмотря на свои габариты, движения у вождя племени были легкими и быстрыми. И стрела с его помощью угодила точно в цель, затрепетав ярко-красным наконечником на фоне разрисованной деревянной доски.

— Теперь сама, — тихо предложил Биринши, доставая из колчана новую стрелу. Легкая, слабая — такими учили детей, но для Иниры, никогда прежде не державшей лук в руках, иного и не требуется.

Натянуть тетиву удалось с огромным трудом. Стрела упала на землю шесть раз, пока Инира не научилась делать все одновременно. Воин стоял позади нее, посмеиваясь.

— Зачем вам это? — спросил он, когда взмокшая Инира, ругаясь, поднимала стрелу в третий раз. — Вы — хозяйка земли, любой зверь подойдет к вам сам.

Она представила себе олененка, которого видела недавно в лесу — как он доверчиво подходит ближе, касаясь бархатными губами ее ладони, а она перерезает ему горло смертью души, до сих пор болтавшейся в ножнах на поясе. Представила и содрогнулась. Нет, на такое она никогда не пойдет.

— Это не для зверей, — прошипела Инира, представляя на месте доски Кирха и отпуская тетиву. Та прогудела мимо уха, больно щелкнув по пальцам, а стрела, словно управляемая взбесившимися лесными духами, взмыла высоко вверх и, вихляя, устремилась вниз, воткнувшись в землю шагах в трех от бастарда. Она с досадой смотрела на это безобразие и совсем не ожидала, что, едва острие вошло в землю, все ее тело скрутит жестокой судорогой боли. Вскрикнув, Инира упала на землю, выгнувшись дугой. Биринши бросился к ней — на лице застыло растерянное выражение. Он попытался перехватить ее за руки, но она не далась — любое прикосновение было бы смерти подобно. Вместе с болью пришла обида — странная, жгучая, и по щекам тут же потекли слезы — настолько ей вдруг стало жаль… кого?

У нее не было времени задумываться об этом — Инира понимала только, что нужно вытащить стрелу. Кое-как перевернувшись на живот, она, сдирая дерн с земли судорожно сжатыми кулаками, подтянулась и вытащила стрелу. А потом долго сидела неподвижно, капая слезами на землю. Биринши виновато топтался рядом.

Больше лук она в руки не брала. И к любым режуще-колющим относилась с опаской. А семья оленей из соседнего леса ушла.

Турдус, узнав, что она сделала, долго молчал и в его молчании она тоже слышала обвинение.

— Тебе стоит попросить прощения, — наконец, веско сказал он. Инира виновато кивнула. Только теперь она поняла, насколько глубоко дар уже проник в нее. Хозяйка земли — так мог бы сказать только человек, никогда не обладавший этим даром. Она не хозяйка, она — часть. Она — мать. И она только что причинила боль собственному дитя.

Дастан и Алира не понимали, почему она уходит. Дастан плакал, сидя на руках у Иниры и обхватив ее руками, прижавшись, словно к матери. Алира молча и угрюмо стояла рядом. В сухих глазах мерцала настороженность.

— Я вернусь, — сглотнув комок в горле, Инира кое-как отцепила Дастана и передала его сестре. — Обещаю.

— Родители тоже обещали, — веско заметила девочка.

Инира проглотила и этот укор. Она не могла объяснить им всего — никому не могла. Не было в человеческом языке таких слов.

— Я присмотрю за ними, — Биринши не спорил, хотя идея отпустить ее одну в горы явно ему не нравилась. Но он собрал для нее сумку, последним вручив короткий кинжал с матово-белым лезвием. — Не железо. Кость.

Инира, которая уже хотела отказаться от опасной игрушки, с благодарностью посмотрела на него. Не касаться мертвым живого — так, помнится, звучало объяснение Турдуса. Подобное должно быть только с подобным.

Поэтому она оставила смерть души в каюле — под присмотром Алиры. Даже смотреть на оружие теперь казалось кощунственным.

Оленья семья нашлась только на третий день. Все три дня Инира брела куда глаза глядят, доверяясь лишь внутреннему чутью — по холмам вверх, или по низинам вдоль Перлы, уходя все дальше от ее пристанища. Погода словно застыла в нерешительности — дождь уже не шел, но и облака не расходились, посыпая землю мелкой водяной взвесью. Туман лежал низко, иногда сгущаясь настолько, что идти было невозможно — и тогда Инира останавливалась, разбивала лагерь, не зажигая костра и питалась сушеным мясом и найденной в трещинах камней водой. И молилась — молча, закрыв глаза, просила прощения у той, что обидела ненароком.

На третий день олененок вышел сам. Робко выглянул из густого кисельного тумана ей навстречу и тут же пугливо скрылся, чтобы спустя пару минут вновь вынырнуть — уже с другой стороны.

— Я не обижу, — боясь спугнуть его, прошептала Инира, протягивая детенышу горсть влажной соли на раскрытой ладони. Темные круглые глаза настороженно осмотрели подарок, влажный нос втянул в себя острый воздух, передние копыта неуверенно перебирали по земле. Инира замерла, боясь пошевелиться. До нее донесся еще один звук и вскоре на границе тумана появилась олениха. Неодобрительно посмотрела на Иниру, толкнула мордой детеныша: мол, нечего стоять столбом возле этой, иди дальше.

Но олененок уже шагнул к девушке. Осторожно подобрался ближе, вытянул шею, не решаясь подойти вплотную, и шершавый длинный язык одним махом смел угощение. Инира от облегчения рассмеялась. На глаза вновь навернулись слезы, но теперь это были слезы радости.

Она вернулась в деревню в тот же день — теперь уже не плутала, шла напрямую, чувствуя верную дорогу. Следом возвращалась оленья семья — все вместе, словно решили: чего уж там, ладно, на этот раз прощена…

Инира вошла в деревню уже под вечер, когда солнце впервые за много дней коснулось заходящими лучами крыши каюла. Люди вокруг приветствовали ее, как свою и она отвечала им тем же, испытывая при этом непривычное удовольствие. Раньше у нее никогда не было места, которое она могла бы назвать своим. В летнем дворце жило одиннадцать бастардов, затем они с матерью часто переезжали и нигде к ней не относились так, как здесь. Была еще Академия Одаренных — место, где она никогда не была в безопасности и никто не знал ее как бастарда.