Чтение онлайн

– Простите, – сказал брат Клеменс. – Позвольте мне еще раз затронуть вопрос о договоре аренды. Никто его не видел и не имеет представления, где он может быть?

Настала тишина, пока мы смотрели друг на друга в ожидании, что кто-то другой заговорит.

Брат Клеменс развел руками.

– Ну, тогда все, – сказал он.

И тут вдруг маленький брат Зебулон подал голос:

– А почему бы не посмотреть копию?

Этой фразой он привлек к себе больше внимания, чем удостаивался за последние сорок пять лет. Брат Клеменс вышел в проход и сделал шаг к брату Зебулону.

– Копия? – спросил он. – Какая копия?

– Копия брата Урбана, конечно, – ответил брат Зебулон. – Какая же еще?

– Копия брата Урбана? – брат Клеменс огляделся вокруг, его растерянное выражение лица говорило яснее слов, что среди нас нет брата Урбана.

Заговорил брат Иларий:

– Бывший аббат, – пояснил он. – Кажется, тот, что был до Уэсли.

– Воистину! – воскликнул брат Валериан. – Теперь я вспомнил. Он увлекался иллюминированными рукописями. [37] Одна из них висит в рамке на кухне, возле раковины – иллюминированная версия Первого послания коринфянам, глава 7: «Каждый имеет свое дарование от Бога, один так, другой иначе».

Брат Клеменс выглядел потрясенным.

– Иллюминированные рукописи? [38]

– Он делал иллюминированные рукописи из чего угодно, – объявил брат Зебулон, внезапно разразившись смехом. – Вы бы видели его иллюминированную версию первой страницы «Дейли Ньюс» в тот день, когда Счастливчик Линди приземлился в Париже! [39]

Брат Клеменс помотал головой.

– Уж не хочешь ли ты сказать, – произнес он, – что брат Урбан сделал иллюминированную версию нашего договора аренды?

– Именно! – воскликнул брат Зебулон. Он хлопал себя по коленям и хохотал, словно находился в каком-нибудь кабаке, а не часовне. Полагаю, от волнения он просто забыл о таких мелочах. – Этот брат Урбан, – кричал он, – был самым двинутым из всех, а они все были не в своем уме! Стоило ему увидеть лист бумаги с текстом, он хватал его и делал копию, украшал ее рисуночками, большими витиеватыми заглавными буквами, золотой каймой по краям и всяким в таком роде!

Никто больше не смотрел на брата Оливера. Я тоже на него не смотрел, так что не могу сказать, как он воспринял эту новость. Но брат Клеменс воспринял ее с восторженной радостью скупца, которому на голову упал золотой слиток.

– Где же эта копия? – потребовал он от брата Зебулона. – Копия договора аренды, где она?

Брат Зебулон развел костлявыми руками и пожал костлявыми плечами.

– Откуда мне знать? Где-то с остальными его работами, полагаю.

– Хорошо, а они где?

– Этого я тоже не знаю.

Но брат Иларий догадался.

– Брат Клеменс, – позвал он, а когда брат Клеменс повернулся к нему, добавил: – Ты знаешь, где они.

Клеменс задумался. Мы все задумались. Затем с лица Клеменса исчезло озабоченное выражение.

– А, – произнес он. – Чердак!

– Где же еще, – сказал брат Иларий.

Чердак. Единственное место под двускатной крышей, где можно было встать во весь рост, находилось точно по центру, под коньком. И то, если ваш рост не превышает пять футов шесть дюймов. И вы босиком.

Эта относительно высокая центральная зона оставалась свободной для прохода, но треугольные пространства по обеим сторонам были заполнены невероятным количеством разнообразных артефактов. Рождественские ясли из спичек аббата Ардварда и его же три полуразвалившихся спичечных собора образовывали что-то вроде раскинувшегося поселения лилипутов, окруженного старинными потрескавшимися кожаными чемоданами, рощами потускневших канделябров, стоящими под углом образцами витражного искусства аббата Джейкоба, фотоальбомами аббата Делфаста, на помятых страницах которых он запечатлел смену времен года в нашем монастырском дворе, грудами одежды и обувными коробками, небольшими холмиками разбитых кофейников и треснувшей посуды, и никому не ведомо чем еще. Там же покоился четырнадцатитомный роман аббата Уэсли – жизнеописание святого Иуды Безвестного – который теперь служил пристанищем для мышей. Старые стулья, маленькие столики, бревенчатая скамья и что-то, что я принял за коновязь. Керосиновые лампы, свисающие с гвоздей, вбитых в старые балки, повсюду втиснутые барельефы на библейские темы, и свернутый ковер без Клеопатры внутри. [40] Скитания евреев по пустыне в виде мозаики из крошечных плиток, приклеенных к широким доскам; клей высох и часть плиток отвалились, неприятно похрустывая под ногами. Старые газеты, старинные гравюры с парусными кораблями, старые фетровые шляпы, старые стереоскопические наборы и старые школьные галстуки.

Все, чем только можно забить чердак за сто девяносто восемь лет.

И теперь мы, все шестнадцать человек, ворвались на чердак, словно сбежавшие военнопленные. Мы разделились и, согнувшись в три погибели, приступили к поискам. Плитки, нафталиновые шарики и мышиный помет противно шуршали под ногами. Головы то и дело стукались о балки, после чего слышались болезненные вскрики или невнятное бормотание. Единственным источником света служила сорокаваттная лампочка возле лестницы; от нее и так было немного толку, а наши мечущиеся по всему чердаку тени еще больше усугубляли ситуацию. Брат Лео нечаянно раздавил коленом собор из спичек, брат Тадеуш поцарапал висок о торчащий гвоздь, брат Джером уронил с полки роман аббата Уэсли, а брат Квилан споткнулся о Джерома, пытаясь поставить книги обратно. Брат Валериан нашел огарок свечи, воткнул его в канделябр зажег, а свеча выпала и, продолжая гореть, покатилась в лилипутский пригород из газет и старых рубашек. Возник переполох, но пожар потушили, прежде чем он успел нанести значительный урон.

И пыль! Один человек, просто небрежно осматриваясь по сторонам, мог за пять минут поднять столько пыли, что пришлось бы спуститься вниз отдышаться. Шестнадцать человек, в той или иной степени отчаяния копаясь в самых отдаленных уголках скопившегося хлама, создали на Земле точное подобие атмосферы Меркурия. Мы кашляли и чихали; пот, смешиваясь с пылью, превращался в грязь; под шерстяными рясами свирепствовал невыносимый зуд; глаза чесались, а половина вещей, что мы брали, разваливалась прямо в руках, порождая еще больше пыли.

Когда добрый католик страдает и терпит неудобства, его страдания могут быть зачтены душам в чистилище, чтобы сократить их пребывание там и поскорее отправить в рай. Если мы, шестнадцать монахов, не освободили из чистилища всех, кто там находился в этот день, то я даже не знаю…

– Есть!

Голос принадлежал брату Мэллори и, всматриваясь сквозь вихрящийся мрак, я увидел его атлетическую фигуру в боевой стойке под нависшими над ним стропилами. Он держал в руках большой лист плотной бумаги.

Мы скопом ринулись к нему, давя ногами безымянные хрупкие предметы. Брат Клеменс, кашляя и отплевываясь, выкрикивал:

– Договор? Это договор аренды?

– Не совсем! – крикнул в ответ брат Мэллори. – Но мы на верном пути. Тут их много! – И он протянул лист бумаги нам для осмотра.

Никогда прежде я не видел столь превосходного изображения надписи: «НЕ КУРИТЬ». Буква И, напоминающая вьющуюся струйку дыма, прекрасно сочеталась с обвивающими ее побегами зеленого плюща, а эффект, создаваемый решительной Т, похожей на крепкий ствол дерева, смягчался клумбой лилейников, из которой она брала начало. Другие буквы представляли собой образцы четкой, но мягкой каллиграфии, окруженные виноградными лозами, листьями и цветочными композициями. По краям располагались изящные миниатюры, изображающие ремесленников, занятых их работой – письмом, ткачеством, починкой обуви, и первое, что бросалось в глаза – ни у одного из этих работяг не было сигареты.

– Здесь целая стопка такого, – сообщил нам брат Мэллори. – Все разные. – Обернувшись, чтобы показать нам еще несколько работ, он ударился головой о стропило и уронил табличку «НЕ КУРИТЬ». – Будь проклята эта жердина! – не сдержался он, но добавил для брата Оливера: – В теологическом смысле, конечно.

– Договор аренды. – Брат Клеменс нетерпеливо протиснулся вперед. – Все остальное неважно, главное – найдите этот договор.

Как и многие другие, он поднял капюшон, чтобы хоть немного защитить голову от ударов о стропила, и я вдруг осознал, что в этом полном пыли тусклом желтоватом свете, в этом тесном помещении с деревянными стенами, окруженные причудливым хламом, мы – шестнадцать фигур в рясах, многие со скрытыми капюшонами лицами – должно быть, выглядим как одна из самых зловещих картин Питера Брейгеля Старшего. Она могла бы называться «Монахи в аду» или как-то так. Я почти ожидал, что какой-нибудь мелкий чертенок, наполовину жаба, наполовину человек, выскочит из стоящего поблизости спичечного собора.