Чтение онлайн

Валерия открыла глаза и впилась пылающим взглядом в Мурену.

— Я ненавидела каждый день своей жизни. Когда мой муж сдох в Германии… я поняла, что это мой шанс. Те письма, что я жгла в лудусе… это вести от выживших ветеранов моего отца. От лоялистов Севера, которые ушли в подполье. Мы готовили заговор в Риме. Но для этого… мне нужно было стать сильной. Я пришла сюда, чтобы научиться убивать. И чтобы найти тебя. До меня дошли слухи, что кто-то из крови Севера выжил на аренах.

Девушка застонала, схватившись бледными пальцами за край койки. Обезболивающее начинало терять силу перед лицом такой тяжелой раны.

— Если я умру сегодня… — прошептала Валерия, и по ее щеке скользнула единственная слеза. — Забери мой пепел. И когда ты перережешь глотку Октавии и ее ублюдку-отцу… скажи им, что это от Валерии Руфины и Корнелии Септимии. Скажи им, что Дом Севера помнит.

Мурена убрала кинжал в ножны. Ее сердце билось тяжело и гулко. Всё это время она думала, что абсолютно одинока в своем мщении, окруженная лишь врагами и временными союзниками. Но оказалось, что кровь ее семьи всё еще помнят. У нее в руках только что оказалась нить к подпольной армии в самом сердце Рима.

Она наклонилась, взяла холодную, влажную ладонь патрицианки в свою и крепко сжала.

— Ты не умрешь сегодня, Валерия, — жестко, тоном, не терпящим возражений, сказала Мурена. — Ты переживешь эту ночь. Ты мне нужна. Мы сожжем этот проклятый дом Альбинов вместе. А теперь спи.

Она поправила одеяло на плечах девушки и вышла из каморки, оставив патрицианку бороться с лихорадкой. Игра выходила на совершенно новый уровень.

Свежий ночной воздух ударил Мурене в лицо, когда она вышла из душных подтрибунных помещений амфитеатра. Но отдохнуть ей не дали. У самого выхода, нервно переминаясь с ноги на ногу, ее поджидал личный посланник Октавии.

— Докторе! — выдохнул он, бросаясь к ней. — Госпожа требует вас к себе. Немедленно.

Через полчаса, всё еще пахнущая железом и потом, Мурена стояла в роскошных покоях принцессы на Палатине. Октавия пребывала в состоянии абсолютного экстаза. Она расхаживала по комнате, ее глаза блестели от выпитого вина и пережитого на трибунах возбуждения.

— Это было великолепно! — воскликнула принцесса, бросаясь к Мурене и целуя ее в немытую, покрытую ссадинами щеку. — Как ты их заманила! Как они сомкнули строй! Ты сдержала свое обещание, моя сладкая!

Мурена, чье сознание было затуманено усталостью и недавним разговором с умирающей Валерией, тупо моргнула. Адреналиновый спад давал о себе знать.

— Обещание, госпожа?

— Ну конечно! — Октавия рассмеялась, всплеснув руками. — Моя личная гвардия! Мои амазонки! Я же говорила тебе, что хочу охрану из женщин-воительниц, и сегодня ты доказала, что они могут резать мужчин, как свиней. Мой отец скоро вернется с триумфом, и я должна встретить его подобающе.

Принцесса подошла к столу, взяла увесистый кожаный кошель, туго набитый золотыми ауреусами, и вложила его в руки Мурены.

— Здесь аванс, — безапелляционно заявила Октавия. — Выкупи выживших девчонок у Макрина. Я уже послала к нему стряпчего с приказом от имени префекта, он не посмеет торговаться. Приведи их в порядок. Закупи для них лучшее снаряжение — самую легкую и прочную броню, лучшее оружие. И через три дня я жду тебя и твою армию здесь, во дворце. Вы заступаете на службу.

Вернувшись в лудус далеко за полночь, Мурена велела собрать всех выживших учениц на палестре.

Пятнадцать девушек, грязные, измотанные, с перевязанными ранами и кровоподтеками, выстроились перед ней в неровную шеренгу. В их глазах читалась пустота. Они победили, но потеряли половину сестер. Они ждали новых тренировок, новых боев, новой крови.

Мурена вышла вперед. В ее руках тяжело звякнул кошель с имперским золотом.

— Вы больше не рабыни, — громко и четко произнесла она, разрезая ночную тишину. — И вы больше не выйдете на песок арены на потеху черни.

Девушки вздрогнули. По шеренге прокатился неуверенный ропот.

— Принцесса Октавия выкупает ваши контракты, — продолжила Мурена, глядя на их изумленные лица. — За вашу сегодняшнюю кровь вы получаете свободу и римское гражданство. Но главное — вы станете ее личной преторианской гвардией. Вы займете такое место в Империи, о котором ни одна из вас, брошенных в этот лудус на верную смерть, не смела и мечтать. Вы — элита.

Над палестрой повисла оглушительная, недоверчивая тишина. Рабыни, проданные за долги, военнопленные, уличные воровки — преторианки?

Первой оцепенение сбросила Береника. Смуглая македонка, чье плечо было туго перебинтовано, сделала шаг вперед. Она посмотрела на Мурену — на ту, кто бил их палками, заставлял блевать от усталости, но в итоге привел к немыслимой победе и свободе.

Береника запрокинула голову и издала дикий, гортанный, победный клич.

В ту же секунду остальные четырнадцать девушек подхватили его. Палестра взорвалась слезами, смехом и радостными воплями. Девчонки бросились к Мурене, забыв о субординации и ранах. Они подхватили своего докторе на руки и, качая, торжественно понесли ее через весь лудус. Они не забыли, кому обязаны своей славой, возвышением и шансом на новую жизнь. Для них она была уже не просто тренером — она была их богиней, их вождем. И Мурена, глядя на их лица, поняла: теперь у нее есть настоящая, безгранично преданная личная армия прямо во дворце ее врагов.

Погребальные костры сложили на рассвете за стенами лудуса. Пятнадцать тел, умащенных дешевым маслом и завернутых в чистые саваны, предали огню с суровыми гладиаторскими почестями. Девушки стояли молча, глядя, как пламя пожирает их сестер. Это была дань уважения тем, кто своей смертью купил им жизнь.

А затем, смывая с себя копоть погребальных костров и липкую кровь арены, выжившие отправились в термы лудуса.

Горячая вода в огромном каменном бассейне парила, наполняя помещение густым туманом. Мурена опустилась в воду, чувствуя, как расслабляются гудящие мышцы. Вокруг нее девушки смывали грязь, помогая друг другу распускать волосы и промывать царапины.

Сначала это были просто объятия. Береника, всхлипывая от пережитого напряжения, прижалась к Мурене. Затем чьи-то руки скользнули по бедрам, чьи-то губы коснулись влажной шеи. Напряжение месяцев, страх смерти и невероятная, взрывная эйфория выживания искали выхода.

Омовение стихийно, как лесной пожар, превратилось в первобытную, дикую оргию.

В густом пару терм сплелись скользкие, горячие тела. Это не было просто утолением похоти. Это был первобытный ритуал. Торжество Эроса над Танатосом. Жизнь жадно заявляла о своих правах там, где только что правила смерть.