Чтение онлайн

– Когда я докладывал правителю о приготовлениях, то предложил использовать для сбора и вывоза добычи твои караваны и людей. Ты уж не обижайся, уважаемый ходжа, что я без твоего ведома. Впрочем, стоит тебе пожелать – и я не трону твоих верблюдов и людей…

– Ну, этого не надо делать, – довольный, снисходительно возразил Гафур, – я рад буду, что смогу оказать такую скромную услугу нашему правителю…

К ним приблизился слуга и передал Гафуру повеление Данияр-бека явиться.

– Может, за этим и вызвал меня аталык?

«Друзья» расстались.

Поход на Мерв был неудачным. Горожане защищались отчаянно, смело и умело. Шах-Мурад вынужден был отступить. Его войско возвращалось домой через пустыню. Иного пути не было. Жара, безводье, скудные запасы корма для лошадей были страшной угрозой для любого войска. Не выдержав испытаний, оно могло перестать повиноваться. В таком случае все зависело от воли военачальника. Сын Данияр-бека ее и проявил.

Когда отошли от Мерва на три дня пути, налетел «афганец» – песчаная буря. Сильный, раскаленный, будто в парной, ветер незаметно подкрался со стороны Афганистана. С юга небо заволокло красной пеленой. Потом в воздухе начали носиться мелкие песчинки, забивая глаза, уши, нос и рот. Песок проникал под одежду, в обувь. Постепенно ветер крепчал, начинал звенеть в ушах, выть на все лады. Дышать становилось все труднее, порой казалось вообще невозможно.

В середине войска вдруг началась паника. Там оказались молодые воины, первый раз попавшие в песчаную бурю. Песчаный ад только начинался. Зрелище грандиозное и для суеверного человека невыносимое. Несколько человек заметались как безумные. Паника вот-вот должна была передаться другим. Это было бы концом если не для всех, то для многих. В это мгновение к мечущимся людям, нещадно понукая испуганного коня ногайкой, прискакал Шах-Мурад. Выхватив из ножен саблю, он стал ею плашмя лупить паникеров, а одного, в безумии страха ухватившегося за уздечку его коня, рубанул, не колеблясь, по шее… Брызнувшая на остальных кровь заставила воинов очнуться, паника прекратилась, и люди стали понимать и исполнять команды начальников.

Шах-Мурад распорядился поставить войско вкруг. Сначала уложили на песок верблюдов, за ними лошадей, между лошадьми и верблюдами укрылись люди. Несколько небольших пушек, воду, провизию и фураж расположили внутри круга. Так что и после бури войско осталось бы боеспособным.

Люди успели лечь на горячие барханы, забившись под брюха животных, и замотать головы кто чем мог, когда пустынный суховей смешал небо и землю в одно черное облако и на целый день превратил для них весь мир в ад. Перестали существовать отдельно небо и земля. Всюду был песок…

Буря стихла только к ночи. Люди выбирались из-под барханов, будто привидения из-под земли. Поспешно разгребали песок руками, помогая товарищам и животным… Вскоре посреди пустыни замерцали костры из саксаула, припасенного загодя.

Шах-Мурад обходил войско и лично следил, как воины располагались на ночлег. Ефрема он взял в сопровождение. Охраны не было. Шли вдвоем.

Шах-Мурад знал, что обо всем увиденном его провожатый обязан будет доложить Данияр-беку – приказ, но никакого недовольства не выказывал. И все же Ефрем был предельно напряжен и внимателен. С виду добродушный юноша, Шах-Мурад за весьма короткий срок всеми неправдами сумел умертвить всех своих родственников, могущих претендовать на наследство Данияр-бека.

Ефрем за время похода не раз убедился, что юный воитель очень расчетлив и весьма рассудителен, и сделал вывод, что ежели кого Шах-Мурад не расценит себе соперником, тот может долго и счастливо процветать в его тени, пусть даже и под неусыпным доглядом. Но и в тень эту попасть было нелегко.

Более двух часов ходили они по лагерю. Сочтя, что все налажено и устроено как нужно, Шах-Мурад со спутником направился в центр лагеря, к своему большому шатру. Еще издали Ефрем уловил вкуснейший аромат плова. Слуги приготовили его из свежей баранины. Ефрем, едва отведав однажды это кушанье, влюбился в него. Теперь, стоило учуять самый слабый аромат бухарского плова, он еле успевал сглатывать непрошеную слюну. Шах-Мурад, заметивший это сейчас, посмеивался над своим провожатым. Ефрем, улыбаясь сладко, потянул носом воздух и, жмурясь от предвкушения, выдохнул:

– Ну до чего же знатная эта пища – пло-о-в!.. Ничего вкуснее его нет на всем белом свете!

– А ваши, русские кушанья как же?

– Наши?.. Тоже очень вкусные и разные… Но в плов я влюбился, как в женщину… Золотистый жир на белом как лебединое перо рисе – это… как розовое масло на тонком стане молодой красавицы! – Ефрем закатил глаза, словно вот-вот лишится чувств. – Когда подносишь кусочек ароматного мяса к губам, то все приятнейшие запахи словно обнимают тебя, а когда кладешь его в рот, то на языке ты чувствуешь и жаркое, и вместе с тем нежное, сладкое и обжигающее прикосновение… М-м-м, так, наверное, ласкает поцелуями только юная красавица!..

– А ты будто не знаешь таких ласк? – широко улыбаясь, усомнился юноша.

Словно пьянеющий от грез, Ефрем с жаром прошептал:

– Клянусь Всевышним, мне, недостойному рабу твоему, не довелось еще испытать женских сладостей, но думаю, ежели был бы сейчас выбор между пловом и какой-нибудь прелестницей, – я бы выбрал плов!

Мурад раскатисто расхохотался и сквозь смех сказал:

– Ну ладно, ты так вкусно говоришь о плове, что и я не на шутку захотел есть. Пойдем ко мне, угощу тебя. А ты доложишь отцу обо мне все как надо! А?.. Доложишь?

– О-о-ох, – закатывая глаза, продолжал Ефрем. – Мой господин, твой отец и ты – для меня одно целое! Я вижу в тебе достойнейшего его преемника. Благая будет та земля, где у хорошего отца есть замечательный сын!

– О-о, я вижу, ты не только наш плов полюбил. Ты и порядки наши неплохо усвоил, – хитро прищурился Мурад и приказал слугам у шатра:

– Эй, принесите нам воды для омовения рук, а то мой друг, боюсь, умрет раньше времени или от голода, или от усердия!

Оба расхохотались.

Они ужинали вдвоем в просторном шатре. «А он оценивает меня впрямь, как любимчика своего отца, – подумал Ефрем. – Надо думать, и ты доложишь обо мне Данияр-беку, как я о тебе. Вот и хорошо, вот и поужинаем!»

Загребая щепотью душистую баранину с золотистым в жиру ароматным от пряностей рисом, Ефрем блаженно жмурился, закатывал глаза, мычал от удовольствия и каждый раз, смачно причмокивая, облизывал каждый свой палец, качал головой, потом вытягивая губы гузкой, блаженно выдыхал.

– Глядя, как ты вкусно ешь, – усмехаясь, сказал Шах-Мурад, – и сытый проголодается.

– Бухарский плов способен затмить любой рассудок. Ты знаешь, я сейчас придумал нечто. Вот слушай. На моей родине, в лесах живет такая птица. Глухарь называется. Когда приходит пора птичьей свадьбы, она только от одного предвкушения удовольствия глохнет. Тогда на нее охотиться – одно удовольствие: ничего не слышит и не понимает. Бери хоть голыми руками. Глохнет от счастья. От того и зовем ее глухарь.

– Знаю, знаю. У нас эта птичка тоже водится. Ты к чему это клонишь? – предвкушая шутку, улыбаясь, спросил юноша.