Чтение онлайн

– Нет. Просто научись любить спагетти.

Что я и сделал. В то время как я учился любить спагетти, Дженни училась, как замаскировать их под другие блюда. И вроде бы у нас получилось: мы подкопили кое-что за летние месяцы, плюс ее зарплата, к тому же под Рождество я собирался поработать в ночную смену на почте. Конечно же, мы не часто ходили в кино, да и на концерты Дженни вовсе ходить перестала, но мы хотя бы сводили концы с концами.

Но сводить концы было нашим единственным более-менее успешным мероприятием. Я хочу сказать, что с социальной точки зрения наша с Дженни жизнь встала с ног на голову. Хотя мы по-прежнему жили в Кембридже и она могла общаться со своими друзьями-музыкантами, физически на это не хватало времени: из школы Дженни возвращалась усталая, а ведь еще нужно было готовить ужин (а обедать мы могли себе позволить только дома, все остальное было нам не по средствам). Мои же друзья оказались достаточно проницательными, чтобы перестать с нами общаться – они больше не приходили к нам в гости, так что и нам больше не надо было их приглашать.

Мы даже на футбол перестали ходить. Несмотря на то что мне, как члену университетского спортивного клуба, полагались самые выгодные места на гостевой трибуне, прямо напротив центральной линии, цена которых составляла совершенно немыслимую сумму в шесть долларов. То есть двенадцать на двоих.

– Но мы же можем себе это позволить! – возмущалась Дженни. – Смотри, ты ведь можешь ходить один, и тогда потратим только шесть баксов. Я все равно ни черта не смыслю в футболе, только знаю, что надо кричать «Гоооооооол!», но ты-то от него в восторге!

– И обсуждать нечего! – рявкал я. В конце концов, титул мужа и домоправителя пока еще принадлежал мне. – К тому же я могу использовать это время для учебы.

На самом деле субботние вечера я все так же проводил в обнимку с транзистором, слушая рев трибун. И хотя ликующих фанатов от меня отделяло расстояние меньше мили, отныне мы с ними существовали в разных вселенных.

Так вот, привилегии члена студенческого клуба я использовал, чтобы достать места на игру со сборной Йеля для моего приятеля по Школе права по имени Робби Уолд. Когда он уходил, не помня себя от радости, Дженни попросила меня еще раз объяснить ей, для кого предназначаются гостевые места. И я повторил – для тех, кто, вне зависимости от возраста, роста и социального положения, честно трудился на спортивном поприще во славу Гарварда.

– И водные виды спорта тоже считаются?

– Сухой или мокрый – спортсмен есть спортсмен, – ответил я.

– Это не про тебя, Оливер, – заметила она. – Ты у нас отмороженный.

Я промолчал, приняв это за очередное проявление ее остроумия. Я старался не искать скрытый смысл в расспросах Дженни о спортивных традициях Гарварда. А он точно был. Взять хотя бы реплику о том, что все бывшие спортсмены сидят вместе на той самой гостевой трибуне, хотя на стадионе «Солджерс-Филд» сорок пять тысяч мест. Все без исключения. Старые и молодые. Сухие и мокрые. И даже отмороженные. Вопрос в том, только ли шесть долларов стояли между мной и посещением стадиона по субботам?

Нет, если Дженни действительно имела в виду что-то еще, я не намерен был обсуждать это с ней.

Мистер и миссис Оливер Барретт Третий имеют честь просить Вас пожаловать на обед по случаю шестидесятилетия мистера Барретта, который состоится в субботу 6 марта в 7 часов вечера в Довер Хаус, Ипсвич, штат Массачусетс.

R.S.V.P. [24]

– Что скажешь? – поинтересовалась Дженнифер.

– А разве так не понятно? – ответил я и снова погрузился в конспектирование дела под названием «Народ против Персиваля» – важнейшего прецедента в американском уголовном праве. Но Дженни не отставала, буквально тыча приглашением мне в лицо.

– Мне кажется, самое время, Оливер! – сказала она.

– Время для чего? – недовольно спросил я.

– Ты и сам прекрасно понимаешь, для чего! – ответила Дженни. – Он что, на четвереньках к тебе, что ли, должен приползти?

Я продолжал работать, а она – обрабатывать меня.

– Оливер, он же тянется к тебе!

– Прекрати, Дженни! Письмо вообще-то мать отправила.

– А я думала, ты на него даже не взглянул! – проорала она.

Хорошо, может, и взглянул разок. А потом, наверное, забыл. Я ведь был занят «делом Персиваля» и подготовкой к приближающимся экзаменам. Так какого черта она ко мне пристала?!

– Олли, подумай хорошенько, – сказала Дженни почти умоляющим тоном. – Этому засранцу уже шестьдесят лет! Когда ты наконец-таки будешь готов с ним помириться, может быть уже поздно!

Я постарался объяснить ей в как можно более доступных выражениях, что примирения не будет никогда и что мне необходимо заниматься. Дженни молча присела на краешек подушки, куда я положил ноги. Хотя она не издавала никаких звуков, но я почувствовал, что она смотрит на меня с укоризной, и поднял глаза.

Дженни сказала:

– В один прекрасный день, когда Оливер Пятый решит вот так вот на тебя наплевать…

– Уж поверь, его не будут звать Оливером! – заорал я на нее. Дженни продолжила, не повышая голоса, она обычно так и делала, когда я раздражался: – Даже если мы назовем его Бозо в честь клоуна из детской телепередачи, который тебе так нравится, он все равно возненавидит тебя за то, что ты когда-то был знаменитым гарвардским спортсменом. А к тому времени, когда он поступит в университет, ты уже, возможно, будешь членом Верховного суда!

Тогда я ответил, что наш сын никогда не возненавидит меня. Дженни поинтересовалась, откуда такая уверенность. Я не смог привести никаких доводов – я просто это знал, но не знал почему. В нарушение всякой логики она сказала:

– Вот и твой папа тебя любит. Точно так же, как ты полюбишь своего Бозо. Но вы, Барретты, с вашей проклятой гордостью и жаждой соперничества, вечно воображаете, что ненавидите друг друга!

– Конечно! Что бы я делал, если бы у нас не было тебя! – пошутил я.

– Вот именно, – ответила она.

– Вопрос закрыт, – сказал я в качестве мужа и главы семьи. Я вернулся к «делу Персиваля», и Дженни встала. Потом вдруг вспомнила.

– А что насчет RSVP?

Я ответил, что выпускница Рэдклиффа по классу музыки в состоянии сама придумать краткий, но любезный отрицательный ответ.

– Слушай, Оливер, – сказала она. – Я, конечно, не святая, могла когда-нибудь в своей жизни и солгать. Но намеренно я никогда еще не причиняла никому боль. И не думаю, что смогу.

А ничего, что в этот момент больно было мне? Я вежливо попросил ее придумать что угодно, лишь бы дать родителям понять, что скорее ад замерзнет, чем мы приедем. И вновь вернулся к «делу Персиваля».

– Какой у вас номер? – очень тихо спросила Дженни. Она держала в руках телефонную трубку.

– Разве нельзя просто написать записку?

– Прекрати! Какой у вас номер?!

Я назвал ей номер, а сам уткнулся в текст апелляции Персиваля в Верховный суд Соединенных Штатов. И пытался не слушать Дженни. Пытался – ведь мы все-таки находились в одной комнате.