Чтение онлайн

Значит, должен быть воскресный обед. Ведь так же полагается? Черт побери, как назло, всем приспичило куда-то поехать, и дорога превратилась в одну сплошную пробку!..

Наконец я свернул на Гротон-стрит, улицу моего детства, по которой я гонял с тринадцати лет, не сбавляя скорости на поворотах.

– Надо же, ни одного дома, – сказала Дженни. – Здесь что, одни деревья?

– Все дома – за деревьями, – ответил я.

На Гротон-стрит надо внимательно смотреть по сторонам, иначе можно пропустить нужный поворот. Собственно, так со мной в этот раз и произошло. Я спохватился только через триста ярдов и вдавил педаль тормоза.

– Ну, и где мы? – спросила Дженни.

– Проехали поворот, – буркнул я, попутно выругавшись.

В этом возвращении, в этих трех сотнях ярдов, отделявших нас от поворота к моему дому, было нечто символическое. Во всяком случае, въезжая во владения Барреттов, я сбавил скорость.

От Гротон-стрит до Довер Хаус, по меньшей мере, полмили. А вдоль дороги по обеим сторонам… в общем, много чего понастроено. Думаю, впечатление все это производит шикарное, особенно в первое мгновение.

– Вот дьявол! – воскликнула Дженни.

– Что такое, Джен? – спросил я.

– Стоп, Оливер. Останови машину!

Я заглушил мотор. Она впилась пальцами в кожу сиденья.

– Я, конечно, пыталась представить твой дом, но не думала, что здесь все так…

– Так – это как?

– Роскошно. Зуб даю, у вас сотни слуг!

Я хотел дотронуться до ее щеки, но обнаружил, что ладони вспотели (это на меня совсем не похоже), поэтому ограничился парой ободряющих фраз:

– Расслабься, Джен. Все будет в порядке.

– Вполне возможно, только мне что-то хочется превратиться в какую-нибудь Эбигейл Адамс, белокожую протестантку англосаксонских кровей.

Остаток пути мы проехали молча. Выйдя из машины, направились к парадному входу, и я нажал кнопку звонка. Пока нам открывали, Дженни снова ударилась в панику.

– Давай смоемся, пока не поздно, – предложила она.

– Лучше останемся и поборемся, – возразил я.

Интересно, мы оба говорили всерьез?

Наконец, дверь открыла Флоренс, старая добрая экономка семейства Барреттов.

– О, мастер Оливер, – обрадовалась она. Боже, как я ненавижу, когда меня называют «мастер». Это звание подчеркивает унизительное различие между мной и Барреттом-старшим!

Флоренс сообщила, что папа с мамой ждут нас в библиотеке. Мы вошли в холл, и Дженни как завороженная вперила взгляд в портреты на стенах. Некоторые принадлежали кисти Джона Сингера Сарджента [16] (в частности, знаменитый портрет Оливера Барретта Второго, который иногда можно увидеть в Бостонском музее). Но, думаю, еще большее впечатление на Дженни произвело то, что среди моих предков были не только люди с фамилией Барретт. Несколько представительниц женской линии рода Барреттов, удачно выйдя замуж, произвели на свет таких личностей, как Барретт Уинтроп, Ричард Барретт Сьюэлл и, наконец, Эббот Лоуренс Лаймен. Который, кстати, сумел поступить в Гарвард и даже получить Нобелевскую премию по химии, причем без частицы «Барретт» в своем имени!

– Милостивый Боже! – продолжала Дженни. – Похоже, половину зданий Гарварда построили твои предки.

– Это все ерунда, – сказал я.

– Я не знала, что Барретты и к лодочной станции в Сьюэлле имеют отношение.

– Да, в моем роду хватает бревен и камней.

В самом конце длинного холла с портретами, перед поворотом к библиотеке мы увидели стеклянную витрину с трофеями. Спортивными трофеями.

– Какие они красивые! – воскликнула Дженни. – Никогда не видела ничего подобного: как будто и впрямь из золота и серебра!

– Вообще-то да, – с некоторой долей неловкости ответил я.

– Надо же! И все твои? – изумилась Дженни.

– Нет. Папины.

Оливер Барретт Третий не стал призером Олимпиады 1928 года. Однако он одержал победу в паре других известных соревнований по гребле. Вернее, во многих. И теперь Дженни ошеломленно взирала на начищенные до блеска доказательства его успехов.

– В Крэнстоне есть Лига боулинга, так даже там такие штуки не вручают, – тихо произнесла она. И тут решила бросить камешек в мой огород. – Оливер, а у тебя кубки есть?

– Конечно.

– Тоже под стеклом?

– Нет, под кроватью. В моей комнате.

Она одарила меня своим многозначительным взглядом и прошептала:

– Потом покажешь, ладно?

Не успел я проникнуться смыслом этого заманчивого предложения насчет кровати, как нас прервали.

– А, вот и вы! Приветствую!

Типичное сукинсынство – Барретт-старший предстал перед нами собственной персоной.

– Здравствуйте, сэр, – сказал я. – Это – Дженнифер…

– А, привет, привет.

Я еще не успел представить Дженни, как отец уже жал ей руку. Я заметил, что сегодня он сменил свой костюм директора банка на нечто более элегантное – спортивный пиджак из кашемира. На лицо же, которое обычно придавало ему сходство с каменным изваянием, папуля налепил коварную улыбку.

– Входите и знакомьтесь, это – миссис Барретт.

Дженни ожидало удовольствие еще более редкостное – встреча с Элисон Форбс Барретт, школьная кличка которой звучала не иначе как «Пьянчужка». (Иногда я спрашивал себя, какую роль могло бы сыграть в ее жизни это полученное еще в колледже прозвище, если бы с годами она так и не остепенилась и не стала попечительницей музея.) Колледж «Пьянчужка» Форбс так и не окончила, бросив его на втором курсе с полного благословения родителей. Еще бы, такой повод – она ведь вышла замуж за самого Оливера Барретта Третьего…

– Моя жена Элисон, а это – Дженнифер… э-э…

Сукин сын уже узурпировал право представлять Дженни!

– Калливери, – договорил я за отца, пользуясь тем, что он не знал фамилии Дженни, и в первый и последний раз в жизни ее переврав.

– Кавильери, – вежливо поправила меня Дженнифер.

– Как в опере «Cavalleria Rusticana» [17] ? – спросила моя мать, желая, видимо, показать, что, несмотря на неоконченное образование, была достаточно культурным собеседником.

– Правильно, – улыбнулась Дженни. – Но мы не родственники.

– A-а… – только и нашлась, что сказать, мама.

– A-а… – вторил ей мой отец.

Мне оставалось лишь добавить свое «а-а» и гадать, поняли ли родители шутку Дженни.

Элисон Форбс Барретт пожала Дженни руку, и после обычного обмена банальностями, дальше которого у нас дома не заходило никогда, мы присели. В помещении стало тихо. Я пытался понять, что происходит. Мама, конечно, оценивала Дженни и ее костюм (на этот раз лишенный какой-либо богемности), ее манеру держаться, ее произношение. Надо признать, избавиться от крэнстонского выговора моя любимая так и не смогла.