Чтение онлайн

Стены дома плотно обступают внутренний двор. По легенде, вода в колодце набралась во времена всемирного потопа, а сам колодец ведет во владения «султана Батского», семь дочерей которого спят колдовским сном на золотых ложах. Цитируя майора, интерьер представлял собой «лабиринт солнечного света и красоты, с его изысканными оконными проемами и деревянными стенными панелями». Гэйер-Андерсон, как и его предшественники-османы, жившие в этом доме ранее, предпочитали, чтобы в комнатах было прохладно, и избегали яркого света, поэтому на всех окнах были установлены решетки-машрабийя. Кроме того, из-за этих решеток на галерее женщины в османские времена наблюдали за саламиком — местом преимущественно мужских пирушек и встреч. Саламик — красивейшее помещение в доме, с богато расписанным потолком и роскошной мебелью, включая помпезные диваны со множеством подушек. (Недаром именно этот дом выбрали для съемок одного из фильмов о Джеймсе Бонде — «Шпион, который меня любил»).

Доживи Гэйер-Андерсон до наших дней, он узнал бы многие предметы обстановки, поскольку интерьер дома после него сберегали не менее тщательно, чем саму коллекцию. Пожалуй, следует признать: когда бы не страсть майора к коллекционированию и не его энтузиазм, Каир лишился бы этого замечательного шедевра османской эпохи в период очередной из многочисленных реконструкций. Одна из причин, по которым Гэйера-Андерсона привлек этот дом, заключалась в том, что, вновь цитируя майора, «он находился вдалеке от европеизированной каирской жизни». Однако любопытно было бы представить себе, насколько нынешний пейзаж за окнами отличается от того, который открывался из-за резных решеток в 1930-е годы. Улочки забиты тележками, загруженными доверху овощами и фруктами: выпавшие плоды гниют на мостовой, некоторые подъедают бродячие кошки и вечно усталые ослики. Над уличной толчеей нависают обшарпанные многоквартирные дома, на террасах сушится белье; непрерывно сигналят автомобильные клаксоны, горланят десятки детей в пестрых обносках (если не сказать — в лохмотьях), и время от времени сквозь этот шум и гам прорываются характерные звуки арабской поп-музыки, доносящейся из уличных кафе, в которых мужчины просиживают часами, попивая чая, играя в домино, покуривая кальяны и наблюдая за течением жизни.

В промежутке между двумя мировыми войнами в Египте разыгрывалась партия политической игры, в которой король Фуад при поддержке британской администрации противостоял националистической партии Вафд. Однако едва началась Вторая мировая, Каир вновь наводнили англичане и солдаты из других стран Содружества, а политический курс снова приобрел пробританскую ориентацию.

Англичане как зеницу ока оберегали Суэцкий канал — главную транспортную артерию, по которой в Европу доставлялась ближневосточная нефть. Между тем Египет оказался в окружении враждебных государств — Ливии, Эфиопии и Сомали, которые были оккупированы итальянцами. Весной 1941 года, после падения Крита и высадки экспедиционного корпуса Роммеля в Ливии, война подошла к самым границам, и Каир волей обстоятельств превратился в центр оперативного управления войсками союзников на Ближнем Востоке.

Об обстановке в городе в годы войны оставили воспоминания многие люди, от Ноэла Кауарда до палестинского академика Эдуарда Саида и от «Крыс пустыни» [11] до Лоуренса Даррелла, Пенелопы Лайвли и Оливии Мэннинг. Эти годы выдались для города непростыми и принесли с собой значительные перемены, и не удивительно, что этот период в истории Каира — 1940-е годы в целом — описан (задокументирован, если угодно) наиболее полно и подробно.

Ноэл Кауард (1899–1973) приехал в Каир в 1943 году в рамках «писательского тура», призванного поддержать боевой дух английских солдат. Посол Великобритании в Египте представил драматурга королю Фаруку в «Оберж де Пирамид», знаменитом клубе, расположенном неподалеку от памятников эпохи фараонов. Когда король в конце ужина заявил, что оплатит счет, Кауард, по его собственному признанию, горько пожалел о том, что заказал только пиво и пачку сигарет. Во время пребывания в Каире он выступал по два-три раза в день, испытывая «сочувствие к этим изувеченным юношам», и радовался тому, что они, несмотря на ранения и увечья, не падают духом.

Остановился Кауард в отеле «Шепердс», где, как он записал в дневнике, «тягот военного времени почти не ощущалось: люди сидят за столиками, потягивают коктейли, болтают, сплетничают, между столиками снуют официанты в фесках с характерным для египтян непроницаемым выражением лиц. О войне свидетельствует разве что военная форма посетителей; глядя на нее, чисто умозрительно понимаешь, что где-то в мире ведутся боевые действия…» Богатые винные погреба отеля с их запасами шампанского в 1942 году еще не иссякли, и это обстоятельство приятно поражало всех тех, кто, подобно Кауарду, прибывал в Каир из разоренной войной Великобритании. Кауард записал, что отель «был последним оплотом прежнего космополитического мира». В «Шепердс» присутствовали все признаки былой роскоши: богатые бездельники, коктейли, званые ужины, драгоценности, вечерние платья, «роллс-ройсы», подкатывавшие ко входу… Арабы все так же торговали коврами и сувенирами; между столиками шныряли мальчишки, выкрикивавшие «Bourse! Bourse!», продавая египетскую версию лондонской «Таймс». По замечанию Кауарда, «единственным недостатком отеля был кинотеатр на открытом воздухе в садах Эзбекийя; в нем крутили кино для солдат, и тем постояльцам, которым достались южные номера, заснуть было довольно сложно».

Тем не менее остановиться в другой гостинице Кауарду просто не пришло в голову. С середины XIX столетия отель «Шепердс» приобрел репутацию самой фешенебельной гостиницы для иностранных гостей Каира и старательно ее поддерживал. Этот отель был для Каира тем же, чем «Раффлз» для Сингапура, и его история есть история расцвета и падения колониального режима в Египте.

Отель открылся в 1841 году под названием «Новая британская гостиница» в доме, в котором в начале столетия квартировал Наполеон. Четыре года спустя отель переименовали в честь его основателя Сэмюела Шеперда, и он стал называться «Шепердс Бритиш». Именно в этом отеле разместила своих первых туристов в 1880-е годы компания Томаса Кука. В 1891 году отель реконструировали, построили танцевальный зал, колонны которого были скопированы с колонн Карнакского храма (Пеннеторп Хьюз в романе 1949 года «Пока стоит "Шепердс"» назвал стиль танцзала «эдвардианским стилем Восемнадцатой династии»). Над знаменитым Мавританским залом появился купол цветного стекла, к которому вела роскошная лестница с кариатидами черного дерева.

Среди постояльцев отеля числились такие знаменитости, как магараджа Джодпура и религиозный глава исмаилитов Ага-хан. В расцвете колониальной эпохи на террасе отеля, где стоял рояль, за плетеными столиками собирался каирский высший свет. Утверждали, будто бармен-швейцарец по имени Джо знает всех и вся; он оказался немецким шпионом. Другой слух (неподтвержденный) гласит, что в 1942 году, в разгар немецкого наступления, Роммель позвонил в отель и велел забронировать себе лучший номер. Как известно, до Каира фельдмаршал так и не добрался, зато Черчилль останавливался в «Шепердс» и в августе 1942 года, отправившись на базу Королевских ВВС Бург аль-Араб в пустыне, заказал себе обед из отеля: заказ доставили оперативно, и британский премьер-министр смог насладиться изысканной едой в походных условиях.

Одним из тех, кого Черчилль отправил на Ближний Восток, одним из тех, кого приехал поддержать Ноэл Кауард, был Сирил Джоли. Он служил в дивизии «Крысы пустыни» и, будучи в увольнении, гулял по Каиру, обедал в закусочных и посещал теннисные поединки в спортклубе на острове Гезира, который уже давно стал районом колониальных чиновников и высших офицеров британской армии. Джоли также повидал и «темную сторону» присутствия в Каире множества молодых мужчин, рвущихся снять напряжение на улицах экзотического чужеземного города. В своей книге «Вот эти люди» (1955) он вспоминает:

Британцы частенько посещали улицу Бирка, ныне Шария Клот Бет. В годы войны эта улица находилась в центре района, пользовавшегося исключительно дурной славой: женщины здесь прямо с балконов предлагали себя, а уличные зазывалы заманивали в сомнительные кабаре и прочие увеселительные заведения. В романе «Поражение и победа», части «Левантийской трилогии», Оливия Мэннинг описывает женщин, «стоявших в сумраке под итальянского вида арками… В этом квартале никто, казалось, не ложится спать. Женские лица виднелись из-за каждой двери… Стоило такси притормозить на запруженной людьми улочке, как к машине подскакивали мальчишки и начинали вопить наперебой: «Мистер, хочешь мою сестру? Очень хорошая, очень дешево!».

Не удивительно поэтому, особенно если вспомнить буйный солдатский нрав (особенно усердствовали американцы), что многие горожане выказывали недовольство присутствием солдат. Среди жителей Каира крепло убеждение, что солдаты ввергают город в хаос и еще больше подчиняют его европейскому влиянию. Дошло до того, что стало множиться число сторонников стран Оси; этим «грешили» прежде всего беднейшие слои населения. В «Дереве опасностей» Оливии Мэннинг упоминается, что «носильщики на вокзале дружно забавлялись… они громко хохотали и кричали: "Гитлер идет!"» Отношение других горожан к солдатам армии Содружества определялось не столько идеологией, сколько прагматизмом. Прибытие в город сотен чужаков, ничего не знающих и ни в чем не разбирающихся, означало для этих людей возможность быстро разбогатеть. При этом все горожане нередко высказывались в том духе, что, мол, они сами сюда солдат не звали. Это европейская война; просто так уж сложилось, что ее исход отчасти решается в песках Северной Африки. Гарриет Прингл, героиню Оливии Мэннинг, поначалу поразила нетерпимость множества египтян. Она приехала в Египет, «исполненная веры в ценности, в которых ее воспитывали… веры в то, что Британская империя есть величайшая сила добра, какую только знавал этот мир». Именно поэтому британское общество военного Каира «ожидало от египтян благодарности и было жестоко уязвлено, обнаружив, что их едва терпят».

С Каиром военных лет связана и судьба Лоуренса Даррелла, который до начала войны работал в Британском совете в Афинах. Оттуда его с женой эвакуировали на Крит, затем в Александрию, и в конце концов он поселился в квартире на острове Гезира. Из Каира он написал письмо, позднее воспроизведенное в романе «Дух места» и описывающее город, «полный уродств и увечий… На улицах попадаются лошадиные туши, раздавленные промчавшимся автомобилем, и трупы чернокожих, раны которых густо облеплены мухами…» Позднее Даррелл стал писать передовицы и вести колонку в газете «Иджипшн газетт», а потом его назначили пресс-атташе при британском посольстве. Он стал завсегдатаем каирского литературного клуба «Англо-египетский союз». В «Дереве опасностей» Оливия Мэннинг говорит, что это здание с библиотекой «окружали старые необыкновенно высокие деревья, заслонявшие от солнца столики и стулья снаружи». Именно в этом клубе Даррелл, в компании других английских литераторов, вынужденно оказавшихся в Каире, основал поэтический журнал «Персонал лэндскейп» (с 1942 по 1945 год вышло восемь выпусков). Печатали журнал на типографском станке во Французском институте археологии. В первый год существования журнала Дарреллу вновь пришлось переезжать — обратно в Александрию, на сей раз в связи со служебными обязанностями. Александрия и стала впоследствии тем фоном, на котором разворачиваются события его знаменитой тетралогии «Александрийский квартет», опубликованной после войны.