Чтение онлайн

– Ну, садись, Алеша, вот сюда, в кресло, здесь и отдыхай.

Веефомит не спускает глаз с Бенедиктыча, в этом кресле он сам сидел не раз, когда Кузьма начинал свои розыгрыши с гипнозом.

– Мы зашли к вам на старую квартиру, - заговорил наконец Копилин, - а там Раджик спит, это он нас зачем-то к Валерию Дмитриевичу отправил, а там Зинаида читает главы из романа.

– Леночка смеялась, - с грустью сказал Веефомит.

– Она просто взбесилась, ваша романистка!
– выскочила Леночка, - как вы её здесь все терпите?

– Лена, займись едой, - сурово сказал Копилин.

И она послушалась. Кузьме Бенедиктовичу это понравилось. Хорошо, когда есть на свете человек, которого слушается эта бесовская девчонка.

– А что вы ловите по приемнику?
– поинтересовался он.

– "Голос Америки", - не задумываясь, ответил Копилин.

– А что, до сих пор существуют "Голоса"?
– изумился Бенедиктыч, - А хотя, конечно, раз есть Америка, будут и "Голоса".

Валерий Дмитриевич разволновался. Ему не терпелось поговорить с Копилиным о политике, а Бенедиктыча интересовало другое.

– Вы гитарист? Очень хорошо. А откуда? Сколько лет? Отлично!..

Он задавал вопросы, не выслушивая ответов, и Веефомит увидел, что Кузьмой завладело все то же непонятное желание начать игру в гипноз. Но сегодня это желание было не совсем обычным, каким-то образом Веефомиту, да и Копилину, впервые удалось испытать редкое состояние, подобное тому, когда чувственно и всеобъемлюще расстилаешься всюду, проникаешь в каждую травинку, в движение ветра и шорох волн, будто приподнимаешься над землей, отрываясь от целого, но в то же время остаешься недвижим, спокоен и созерцаешь все процессы и самого себя со стороны. По подоконнику ударили тяжелые капли дождя.

– Все так же трудно в столице с пропиской?
– спешит Бенедиктыч и в глазах его прыгают искорки.

– Да, - забеспокоился Копилин, - жилья много, а с пропиской пока трудно, но говорят, скоро её повсеместно отменят.

– Неужели?
– равнодушно изумляется Бенедиктыч.

Сегодня он дарит себе радость, раз приехала Леночка, то пусть будет и покой воспоминаний, и полумрак, и чувство любви к ближнему, и дождь...

Бенедиктыч порозовел. Сухой и морщинистый, он выпрямился, разгладился, стал будто выше, и трудно было оторваться от его глаз, горящих чудной страстью.

Веефомит знал, какие слова он сейчас скажет, а ливень хлынул во всю мощь, сделалось почему-то жутко, и Бенедиктыч прошептал, не в силах сдержать радостно-лукавую улыбку:

– Хотите, Леша, я угадаю ваши мысли? Вспомните один день, какой-нибудь период из жизни с Леночкой, и я угадаю через комнату.

Алексей от удивления встал.

– Нет, нет, сидите, - усадил его Бенедиктыч, положите голову на спинку, так, и закройте глаза. Очень удобное кресло. Вспоминайте, это недолго, Леночка, не входи сюда десять минут, мы переодеваемся!

– Ладно!
– крикнула Леночка.

И Бенедиктыч убежал в мастерскую.

– Тишина!
– высунулся он из-за двери, - абсолютная тишина, я сосредотачиваюсь.

Веефомит усмехнулся и, закрыв глаза, стал слушать дождь.

Эх, Николай Васильевич!

То было не в первый раз, когда Кузьма Бенедиктович воспроизводил картины прошлого. Их накопилось много, но его мало что устраивало. Так, два-три стоящих штришка, парочка куцых мыслей, а в основном, как в кино подмена одной плоской действительности на другую, пусть и красочную, но конечноданную, а потому и скудоумную по своему содержанию. Эти мечты сограждан о будущем его перестали интересовать, он подкинул их Веефомиту, как забавные пародии на представления о Золотом Веке, но Валерий Дмитриевич забраковал и их, сунув в мешок отвергнутых рукописей. "Достаточно ржачки", - сказал.

И сегодня Кузьма Бенедиктович не ожидал от воспоминаний ничего особенного. Вначале промелькнули каскады невзгод и скитаний, вздохи и охи; сознание пребывало во мраке, и вспышки были редки; да ещё среда давила, как монотонный пресс; сумасшествия хоть ведром черпай. И вдруг что-то произошло.

Все смешалось в один клубок, и Бенедиктыч уже не знал - то ли это Алексей или они оба восприняли так неожиданно и красочно такое простейшее явление, как Банный. И его смутил и возвысил этот безбрежный базар человеческих судеб. Нечто нейтрально созерцательное торжественной песней захватило его чувства, и среди тысяч банальных плоскостей он пережил свою забытую мечту.

О Банный! Великий и стойкий Банный,

кто воспоет твою ширь и глубину,

твою тончайшую нежность и грубую

чувственность, пустившую гибкие

корни в окаменевший проспект Мира?

Какой гибельный, но поэтический

восторг в твоем малоизвестном

звучании! Неподкупную роковую тайну

скрывают твои неприютные вечера.

Ты все знаешь - романтику темных дел

и злую иронию счастливых вариантов,

вычурность лиц и комизм бед,

все человеческие страсти и оттенки

любых желаний ведомы тебе, отвергнутый

и живучий Банный!

В праздники и будни, в непогоду и

ясные дни "пятачок" у табачного киоска

не бывает пуст. Одиночки и парочки

курят и смотрят, перешептываются,

переглядываются и ждут. Ждут последние

и первые, будущие и угомонившиеся.

Музыканты и плотники вышагивают по земле.

Ибо здесь торжествует и юродствует

папочка Случай.

Шизофреники и параноики ежедневно

выходят сюда на дежурство. Это они

важно курсируют от ступенек парфю

мерного до витрин книжного.

Наркоманы неведомых ощущений,

ловцы дураков и доверчивых, они

знают цену своей уникальной значимости,

они и дня не проживут без тебя,

соблазнительный и коварный

Банный!

Все здесь твои актеры. Ты лазейка

для безнадежных и шанс для често

любивых. Сказочный остров и похмель

ный кошмар. Лоск и сальность, запад

и север, восток и юг - твои клиенты.

Студенты и полковники, водители

троллейбусов и будущие никто

твои заложники. Здесь можно умереть

от хохота, либо повеситься под рас

писанием автобусов - ты в один миг

можешь унизить или щедро одарить,

о, бесстыдный и хладнокровный

Банный!

Здесь боятся и страдают, смеются

и знакомятся, сливаются воедино

и разбегаются навсегда. Здесь все равны

и каждый волен успеть. Самый

праведнейший человек расцветает

здесь авантюристом. В темноте и на

свету здесь умаляют и упрашивают,