Чтение онлайн

Только за один день — 5 ноября комбриг Головатый в устье Куры направил девять транспортных судов, доставивших правофланговым частям группы 9587 четвертей муки, крупы и овса. Причем из них 6790 — муки. А на острове Сары было накоплено хлеба на 4500 душ в расчете его расходования с 15 ноября и на полугодие вперед.

В перевалках и хранении продовольствия ставка В. А. Зубова возлагала излишние тяготы на черноморцев, что вызывало среди них глухой ропот. Даже Головатый не выдержал и 23 ноября заявил главкому:

— Прошу возвратить 120 черноморцев от майора Пан- чулидзева и сто от лейтенанта Миницкого, заменить их другой рабочей силой. Черноморцы и без того не ведут праздную жизнь. Им хватает дел и сейчас на Сары, Камышеване и Сальянах.

Комбриг только что изучил строевую записку прави

теля своей канцелярии капитана Михаила Кифы, восторга у него она не вызвала. По списку в обоих полках значилось 919 человек. Значит, из тысячи выбыл 81. Куда? Он понимал: большинство скосила смерть. Почти у всех возраст был цветущий, людям бы жить да жить. Войско же их потеряло навсегда.

Из списочного состава находилось в отлучках:

В дальних:

в Астрахани — 12 человек:

на трех купеческих судах — 3 человека.

В ближних: на Сальянах — 225; на Камышеване — 145.

Итого 385 человек, в том числе казаков 367.

На острове Сары:

здоровых — 485; больных — 49.

Итого всех вместе 919.

Рассредоточение по разным точкам личного состава, убыль умерших и больных постоянно вносили изменения в расстановку офицерских и унтер — офицерских кадров, всех нижних чинов. Приняв полки, капитаны А. Головатый и Д. Варава тут же издали приказы о кадровых перестановках в подразделениях.

Так, временно командовавший четвертой сотней в первом полку есаул Авксентьев был перемещен есаулом в первую сотню, а хорунжим к нему дали из другой сотни Николая Марченко, на третью сотню того же полка пришел есаул Стешков, а сотником Никита Агажанов, в четвертой есаулом стал поручик Тиховский. Во втором полку сверхкомплектный старшинский штат увеличился до 13 человек. В него вошли Денис Смола, Никита Собокарь, Никита Тесте- рев, Данил Торяник, Иван Беда, Сидор Кулик и другие офицеры. Кое-кто из них ранее состоял в штате первого полка.

Прибывший из тяжкого странствия полковник Иван Чернышев тепло был принят в кизилагачской штаб — квар- тире командиром черноморской группы А. А. Головатым, долго рассказывал о выпавших на его долю несчастьях.

— У нас тут их тоже хватает, — упавшим голосом, потирая рукой небритую щеку, вымолвил казачий батько.

Он грузно встал с табуретки, головой почти коснулся потолка балагана. Доверительно произнес:

— На днях виделся с графом Валерианом Александровичем. Каким-то сумным стал, невеселым. Что-то в Санкт- Петербурге приключилось. Сдается — с матушкой — цари- цей, а стало быть, и с его старшим братом Платоном.

— И я в Баку про то слышал, — сказал Чернышев.

В разговоре давних соратников возникла пауза. Потом Головатый уже в прежнем своем служебном тоне сформулировал Чернышеву свои соображения:

— Что там наверху делается — не солдатского ума дело. Нам же надо укреплять здесь свои позиции. Недавно хан Талышинский Мустафа известил нас о том, что в четырнадцати верстах от Ленкорани появились банды Ага — Мо- хаммед — хана, того и гляди нападут на селение. Нужны дополнительные меры по защите ленкоранских рубежей. Мустафа — хан опасается за своего сына, как бы он не попал в руки персиан, соглашался отправить его в Санкт- Петербург. А в то же время к этому никаких шагов не делает. Словом, и нашим, и вашим — доверия к нему нельзя питать.

Под конец беседы походный атаман дал полковнику задание:

— Доведите мой приказ до каждого казака. Повысить бдительность, по одному в Ленкорани и по границе в сторону Ардебильской дороги никому не отлучаться, находиться в готовности к выступлению и встречному бою.

— Будет исполнено, — ответил старый служака, только что получивший на руки приказ ставки В. А. Зубова о его возвращении к своей прежней полковничьей должности.

К тому времени в регулярных и черноморских казачьих частях, будто въедливая коррозия, вглубь и вширь стали распространяться губительные признаки разложения войск. Падала дисциплина, утрачивалось уважение рядовых воинов к своим командирам, а офицеров — к своим подчиненным. И вообще требования о соблюдении воинского долга и чести во многих случаях превращались в пустой звук.

Подспудно, из разных источников, распространялся слух:

— А Екатерина-то вторая померла. И дело, на которое она нас послала, нам завершить не дадут.

Вскоре ошеломляющая новость подтвердилась официальными сообщениями, доставленными гонцами и курьерами из Астрахани и Баку.

Стратегия и тактика наступления теперь полностью уступили место бездействию и апатии. Сам командующий Валериан Зубов погрузился в мелочное времяпровождение. Исходило это из Санкт — Петербурга, где государственные мужи напрочь переключили внимание с положения дел на закавказско — персидском фронте на изобретение противовесов идеям французской буржуазной революции из боязни их проникновения в Россию.

В связи с кончиной самодержицы российской сенат образовал специальную печальную комиссию по ее похоронам. О том, как они пышно проводились, отрывочные известия долетали и сюда, на южный край империи.

— Пожила, пожировала всласть матушка, — кое-кто с откровенной прямотой оценивал происшедшее в далеком Санкт — Петербурге.

На Сальянах в кругу близких товарищей Федор Дикун выразился более сдержанно:

— При всех ее женских грехах — она и большим умом обладала.

Неопределенность на ближайшее будущее и спад воинской дисциплины углублялись с первых дней 1797 года.

Вначале бригадир Головатый получил донесение о неправильном поведении хорунжего второго полка Никиты Собокаря, замеченного в перепродаже мяса. Собокарь был ветераном войска, уже в солидных летах.

— Нужда заставила, — пытался он оправдать свой поступок.

Походный батько не внял его оправданиям, отвесил на всю катушку:

— Посадить на семь суток на хлеб и воду на гауптвахту с вычетом денежной суммы из недельного жалования.

14 января за нерадение к службе разжаловал в рядовые казаки старшину Николая Марченко. А через десять дней он подписал приказ об аресте и направлении на гауптвахту поручиков Стешкова и Черепаху за самовольную отлучку из расположения подразделений, сотника Сухого за взятку в размере пяти рублей с казака Андросова, есаула Лугового — за буйство в пьяном образе и мордобой казака Ивана Тищенко. Предписывалось использовать указанных офицеров наравне с рядовыми по службе «во всякие командирации».

Приступивший 16 января к командованию вторым пол

ком Иван Чернышев во исполнение приказа Головатого направил Никиту Собокаря в распоряжение командира четвертой сотни есаула Моисея Ревы с наказом причислить его к Брюховецкому куреню и использовать в числе прочих рядовых казаков на «всякие… сотенные тягости».

А тягостей же прибавлялось. Портилась погода, в предгорных районах по ночам резко холодало, жилища в виде убогих балаганов мало защищали людей от ненастья. Старшины добывали для «сугрева» горячее вино зачастую с ущемлением порционных пайков рядовых казаков, вели себя вызывающе, жалованье казакам задерживали. Многие ударились в вещевые и денежные коммерции. Иначе говоря, служба потекла шиворот — навыворот. Все это удручающе действовало на настроение казацкой массы.