Чтение онлайн

Жаль. В урочище Понура движение освободителей приостановилось, а затем и распалось. От каждого селения в нем осталось всего по 5–6 человек. Это окончательно сорвало задуманную операцию. И все равно правительство как огня боялось малейшего признака смуты. На

5 июня назначалась ярмарка. Она обставлялась такими строгостями, будто это было не раздолье народного духа, а какое-то замордованное действо. Так и предписывалось: исключить возможные сношения арестованных с участниками ярмарки, «учредить всевозможные осторожности».

Эффект разорвавшейся бомбы произвело перехваченное в Ставрополе письмо каневского казака Семена Волги и его товарища по поездке Якова Заколоденко на высочайшее имя о злоупотреблениях войсковой старшины Черномории. Оба отправились туда вроде бы по рыбным торговым делам, а в действительности — тайно отправить прошение царю, составленное из-за неграмотности не ими самими, а оружейным мастером Аникеем Шелаевым. О, черноморцы выдали громкий обличительный документ! В 29 его пунктах они многое повторяли из прошения «персиан», но еще больше сказали от себя, какой гнет и насилия творит старшина над сиромахами и всеми простыми казаками. Правда, нет

ли, но они письменно свидетельствовали, каков гусь Котляревский — «самопроизвольно без малейшей винности кузнеца Андрея Пхина своими руками оглоблею бил, а потом в кузнице, разжегши довольно шину, своеручно оного кузнеца пек, от чего оный до суток помер».

Наслушавшись и начитавшись показаний, убедившись в обоснованности многих обид казаков, следственная комиссия была вынуждена заняться неблаговидными делами некоторых старшин. Более ста пятидесяти из них, в том числе Гулику, Кордовскому, Чернышеву, Васюринце- ву и другим выезд за пределы города воспрещался до выяснения всех обстоятельств по делу о бунте и на случай вызова в комиссию.

К тому времени арестованных насчитывалось 199 человек. Арестанты в остроге изнывали от солнечного пекла и мокли от дождя, мерзли от холодов, даже комиссия не выдержала и призвала правительство к «человеколюбию». Новый куратор войска Черноморского генерал — лейтенант Карл Кнорринг представил царю соображения о переводе следственной комиссии во главе с Глазовым и всех подследственных в Усть — Лабинскую крепость, где для них отыскалось казенное помещение. В рескрипте Павел I начертал «перемещение сие я велю сделать». И потребовал бдительности и осторожности при переводе в новое место. А как же! Он продолжал видеть в несчастных мучениках своих опасных врагов.

С июля 1799 года арестанты содержались в Усть — Ла- бинской крепости. Там же работала и комиссия. Кнорринг глаз не спускал, как все там делается. Поначалу казаки содержались вместе с уголовниками. Однажды, воспользовавшись любезностью урок и их деревянными колодками, хлопцы устроили в остроге столь дивный перестук деревяшек и голосовое его протестующее сопровождение в адрес начальства, что Кноррингу стало известно о сем сразу же при вступлении в должность инспектора по инфантерии. И он отдал распоряжение, которое вообще блокировало общение узников с кем-либо. Отпрыск иноземного происхождения хотел, чтобы в Усть — Лабинской крепости «отнюдь не было позволяемо содержащимся под караулом черноморцам иметь из своих черноморцев же кашеваров, хлебопеков и других услуг». Требовал не щадить «подсудимых, как нарушителей общего покоя». Их контингент подскочил до 222 человек.

В Усть — Лабинское узилище доставили «для возки воды… и дров… две сороковые бочки и четыре пары волов с людьми», несколько ушатов, решет, ведер, параш и иных бытовых принадлежностей. Тюрьма крепко утверждалась на земле усть — лабинской. В сентябре асессор, майор Федор Бурсак, будущий атаман войска, привез в тюрьму несколько ящиков свечей стоимостью 100 рублей и, войдя к заключенным, горестно и ободряюще произнес:

— Освещайте, хлопцы, свою обитель, а то вы тут совсем ослепнете.

Коптилки-то засветили, но с наступлением холодов в тюрьме не оказалось дров для отопления. Люди стали дико мерзнуть. И лишь 20 декабря сотник Логозин доставил сюда 40 кубометров дров, в получении которых и расписался плац — майор капитан Веденяпин.

Но даже частичные улучшения в содержании заключенных нисколько не облегчали их участь. Люди не могли примириться со своим положением, с отнятой свободой, они страдали физически и морально. Душевные терзания становились невыносимыми. С первых же дней арестной эпидемии полнился мартиролог умерших казаков. За весь период следствия до суда не дожило 55 человек. Особенно опустошительными потерями сопровождались последние месяцы следствия. «Умер подсудимый казак куреня Дядьковского Семен Савранский, будучи одержим болезнью», «умер казак Кузьма Белый по приключившейся болезни», а вот групповая констатация: из числа подследственных умерли Осип Стукаленко, Федор Правда, Федор Шум, Клим Нагорный, Иван Папот по той же причине,'«будучи одержимыми болезнями». Из жизни уходили по преимуществу молодые люди 20–30 лет, реже — среднего возраста. Сколько бы они могли принести пользы войску и государству! Увы, чудовищная месть власть имущих безвременно сводила их в могилу.

Бунт черноморцев ярчайшим светом высветил окончательно и бесповоротно рухнувший каркас, на котором зиждилось мнимое единство Запорожского, ныне Черноморского казачества. Классовое расслоение на богатых панов, середняцкую массу и бедноту — сиромах превратилось в необратимый факт со всеми вытекающими отсюда последствиями. Пусть войско не знало социального крепостничества, зато все прелести эксплуатации и гнета, жалкого существования голоты, процветания военной офицерской касты вымахнули здесь в мрачный букет.

Имущественное и социальное неравенство старшин и казаков наглядно выявлялось в ходе разбирательств по наследственному делу умершего атамана А. Головатого. Завещания он не оставил, как и до него «по нечаянности смерти» утонувший полковник Иван Великий. Между тем богатств атаману принадлежало много. Только на Украине в деревне Веселой у него имелось пахотной земли стоимостью 35000 рублей да неудоби — на 500 рублей. По ревизии 1795 года за ним числилось в работниках 49 малороссийских крестьян, из них — 26 мужчин и 23 женщины. Да на Кубани и Тамани успел обзавестись немалыми земельными наделами, хуторами, плотинами, мельницами, шинками по продаже вина, тремя рыбзаводами, двумя кирпичными домами с постройками, соляными лабазами, москательными и другими лавками. Неохватны были пространства, на которых выпасались его 510 голов крупного рогатого скота, 603 лошади, 342 овцы и козы общей стоимостью 15500 рублей. Вывод делался такой: «Всего получится на сумму 215 тысяч рублей». Не бедно жил помещик Головатый!

Его уже не было в живых, а дворецкий, поручик Гуртовой, хорунжий Ожегольский, казаки Федор Передерий и Кирилл Джерелиевский, пастух Иван Бойко и другие слуги продолжали работу на своего патрона. Но, видимо, уже без должного рвения, кормов на зиму заготовили недостаточно.

И не случайно однажды в суровую зиму 1799 года к командиру 16–го егерского полка Носакину в теплую штабную хату примчался интендантский офицер и, волнуясь, выпалил:

— Господин полковник и кавалер! Стряслась беда.

— Какая беда? — прервал его Носакин. — Говори толком, что случилось.

— Да головатовский скот разбил стога сена и наполовину их сожрал.

Рассвирепевший полковник сочно выругался:

— Растуды их туды. Так нашим лошадям и корма не останется.

Поехали санками в степь на место происшествия. Но близко к стогам изголодавшийся головатовский скот «в рассуждении большого снега и жестокой стужи, будучи от такой бескормицы голодный, в алчности на людей бросался и рогами отгонял от себя прочь».