Чтение онлайн

Пришлось ограничиваться визуальным определением

потравы в две тысячи пудов. Полковые запасы значительно опустошились.

Из имущества атамана «наступательно» вырывала лакомые куски его бывшая невестка Екатерина Головатая. Катька — шельма знала — ведала, за кого выскакивала замуж: уж больно завидный женишок сыскался, отец — батюшка у него был при большой власти, да и сам Сашка Головатый уже ходил в офицерском чине, по заграницам помотался. Оттого азовская деваха не упустила момент, только познакомившись, быстро охомутала молодца, а через каких- нибудь полгода спровадила его в далекий «персидский поход». Теперь же по возвращении он вскорости от пережитых волнений скончался, она же осталась при деле и при теле, ей лишь недоставало для себя и нового любезного спутника Мухина головатовского наследства. И она билась за него, как тигрица. Даже ордена своего бывшего тестя Антона Головатого пыталась утаить и присвоить, похоже, с целью последующей выгодной продажи. Под ее напором правительство отписало ей немало добра. Сто тысяч рублей и большое количество различных ценностей достались сыновьям Головатого, причем один из них, поручик, именовался теперь как Андрей Самойлов.

Впрочем, не одна Катька Головатая загорелась стремлением воспользоваться моментом и капитально прибарахлиться. У потонувшего в водах Каспия черноморского полковника Ивана Великого имущество наследовала его неграмотная жена Екатерина Великая. На ее беду у покойного полковника объявился родный брат, титулярный советник Петр Губарев, заявивший о своем праве наследования братнего капитала. И пошло — поехало сутяжничество.

Губарев вошел в войсковое правительство с ходатайством о разделе достояния Великого, указывая, что Ивана гак назвали запорожцы при его вступлении в Сечь, в действительности же он Губарев, его родной брательник, сам Бог повелел ему получить свою долю после смерти казачьего полковника.

Из денежных сумм наследства Головатого определенную часть пришлось повернуть на погашение долгов. Скажем, такого характера. Казак куреня Васюринского Иван Гаврюшин, хорошо знакомый Федору Дикуну, пять лет проработал в головатовском хозяйстве конюхом. В своем письменном ходатайстве батрак писал, что за все это вре

мя он получил 77 рублей 75 копеек, вследствие чего «остается крайне обижен» и просит полной выплаты жалования. Ему и выдали еще 47 рублей 25 копеек.

Полюса богатства и бедности — главная причина возникшей смуты. И чем дальше, тем больше проявлялась полярность интересов верхушки казачества и рядовой массы. Это с исключительной силой демонстрировал затянувшийся следственный процесс по бунту 1797 года.

Век восемнадцатый завершался. У войскового правительства было, конечно, немало неотложных забот. Возникали трудности по кордонной страже в связи с нарушениями границы протурецки настроенными горскими племенами, все еще приходилось отписываться перед санкт- петербургским правительством о непричастности черноморцев к захвату пяти тысяч баранов в районе Лабы.

Началось строительство новой флотилии на Тамани и гавани для нее, уже были заготовлены и доставлены по Волге и Дону 3 тысячи бревен для возведения войскового собора. Дабы угодить царю, Котляревский затевал основание в его честь селения Павловского в Фанагории с приглашением туда людей на жительство со всей округи. Кубань и Тамань пережили сильное землетрясение 5 сентября 1799 года, когда в Екатеринодаре «строения с треском поколебались», в Азовском море, в 150 саженях от старого Темрюка на глубоком месте учинился «большой звук», а потом «сильный и ужасный гром» и «выдуло со дна моря на верх воды земляной большой курган». Посмеивались над Котляревским молодые старшины и чиновники, которым он своим приказом запрещал носить шляпы, трости и т. д. Немалую энергию направлял он на продолжение строительства Лебяжинской монашеской пустыни…

Жизнь в войске текла своим чередом. У одних куча неприятностей по «персидскому бунту». А у других ни тебе тревог, ни тебе забот, как, например, у переясловского казака Ивана Водолаги. Подгулял крепко черноморец и, возвращаясь ночью во хмелю из честной компании, по ошибке забрел в чужую хату, открытую настежь от летней духоты. Не соображая, где находится, с грохотом в темноте опрокинул наземь громоздкую домашнюю утварь, да и самих спящих на соломе домочадцев чуть не подавил. Спросонья, от неожиданности, кто-то из них дурным голосом завопил:

— Караул! Убивают!

Задержали голубчика — и к куренному атаману, а тот упрятал его в кутузку. Длительное время велось разбирательство. Незадачливый выпивоха в ноябре 1798 года был приговорен к битью кнутом и «терзанию левого уха», а заодно и к высылке в «украинные города».

Но что бы ни делалось в войске, что бы ни совершалось — всему окраской и знамением оставалось ожидание суда над бунтарями, великое брожение умов казацких. В каждой хате и землянке, среди забродчиков на рыбной ловле, среди несущих свою очередь на кордонах ежечасно возникали разговоры на тему, волновавшую всех и каждого.

— Хоть бы скорее все это кончилось, — такую фразу можно было услышать от Изрядного источника до Керченской переправы, от Копыла до Кущевки.

В то время, когда Черноморию продолжали сотрясать внутренние неурядицы, ее лучший почитатель и покровитель князь А. В. Суворов — Рымникский находился далеко за рубежами России. Выдающийся полководец не столько в интересах государства, сколько в угоду союзникам Павла I на просторах Италии со своими чудо — богатырями громил вторгшиеся наполеоновские полчища. Как всегда о своих победах доносил сжато. Вроде такой реляции:

«Убито в сражении французской армии 10 тысяч человек с уроном с нашей стороны 700 человек».

Морские орлы флотоводца Ф. Ф. Ушакова в ту же пору изгнали захватчиков с Ионических островов и помогли тем самым рождению первой свободной территории Греции — республики семи островов с центром на острове Корфу.

Раздосадованный бесконечной канителью вокруг дела черноморцев Павел I, наконец, решился 10 августа 1799 года распорядиться об освобождении из Петропавловской крепости руководителей бунта и направлении их для суда непосредственно в самом Черноморском войске. Царь требовал ускорить рассмотрение дел заключенных в Усть- Лабинской крепости.

Даже беглое знакомство с «делом» бунтарей — черномор- цев со слов своих вельможных сановников, отнюдь не склонных доискиваться полной истины, подвигло императора Павла I лично вторгнуться в, казалось бы, мелкую тяжбу между сиромой и старшиной по поводу добычи осадочной лиманной соли и ее дальнейшего употребления.

Император увидел, что после хлеба это такой продукт для казачьих семей, что тут действительно нечестная старшина буквально ставила малоимущий люд на грань выживания. Оттого он издал особый рескрипт, запрещающий на целый ряд лет в Черномории торговлю солью выше 5 копеек за фунт.

Но улита едет, когда-то будет… В августе комплект арестованных в Усть — Лабе составлял 199 человек, потом их было еще больше. И лишь на новый 1800 год в тюрьме задерживалось 24 обвиняемых. Остальных пришлось отпустить по домам.

Сознавая, что дальнейшее пребывание в следственносудебной комиссии не сулит ничего, кроме бесчестия, асессоры Григорьевский и Бурсак порознь друг от друга обратились к генерал — майору Евграфу Глазову с одинаковой просьбой:

— Разрешите отбыть в Екатеринодар на празднование дня Рождества Христова.

— Поезжайте. Только через пять дней возвращайтесь назад, — напутствовал председатель комиссии.

Уехали и — не возвращаются. Глазов забил тревогу перед Котляревским:

— Не принимайте от них никаких отговорок, присылайте сюда, даже если они были больны.

Спустя пять дней после своего послания 19 января 1800 года Глазов получил ответ Котляревского:

«Как уже я его императорским величеством от службы уволен, а на мое место заступил по высочайшему именному повелению подполковник Бурсак, то он для окончания в комиссии дела вчерашнего числа в Усть — Лабу отправился». О Григорьевском он писал: не может приехать, тяжело болен. Самый въедливый следователь свалился с ко- пытов — так прочитывалось между строк Котляревского.