Чтение онлайн

Попытайтесь понять: а зачем это жизнь привела вас в такое странное положение?

Растяните двумя руками рот и говорите басом: «Ты-ы-ы-ы». Становится неловко. Но ведь в состоянии «ловко» у вас не получа­лось решить ваши проблемы. Может быть, получится прямо сейчас? Если не удается развязать гордиев узел, то, может быть, гениаль­ный способ — разрубить его? Скажем, просто попробовать принять другую позу.

Попробовали?

Теперь давайте вернемся к задачам.

Задача о двух веревках обычно используется психологами для оценки уровня того, что называется функциональной закрепощенностью — привычкой смотреть на вещи стандартно, без по­пытки отыскать какое-то новое применение.

Когда люди в качестве отвертки используют монету или губной помадой пишут сообщение на зеркале, они на самом деле расши­ряют свою функциональность. Функциональную закрепощенность надо научиться осознавать, как это сделал Петр Ильич.

Нередко человек принимает во внимание лишь обычное, как сказал бы Чайковский, тоскливое назначение имеющихся под ру­кой предметов. Надо попытаться выйти за привычные границы их применения и взглянуть на появившиеся в результате возможности.

Как и какие именно вещи можно использовать по-другому? Жабу добавили в задачу нарочно, чтобы отвлечь ваше внимание. Она сама по себе необычна, поэтому в ней содержится ложный намек на решение.

Очень часто бросающиеся в глаза вещи лишь отвлекают наше внимание. Такие «блескучки» и предназначены для того, чтобы отвлекать внимание от главного.

Вторая наша проблема — чрезвычайно узкая зона поисков. На­пример, почти всегда люди, выслушав анекдот, пересказывают его другим. Анекдоты вообще напоминают деньги, являющиеся средством обмена и переходящие от человека к человеку без вся­ких изменений. Раздвиньте рамки задачи. К первому услышавше­му тот или иной анекдот он ведь тоже откуда-то пришел.

Третья классическая задача про муху. Очень соблазнительно начать выстраивать цепочку мушиных перелетов по мере их со­кращения. Причем обратите внимание: чем больше у людей ма­тематических навыков, тем больше они запутываются в этой за­даче. Не лучше ли перенести свое внимание немножко в сторону и отказаться от попытки суммирования бесконечного множества полетов? Вполне возможно, в результате вы увидите простое и ясное решение этой старинной головоломки.

В ходе ее решения можно почувствовать, чего хотел Леонардо от своих учеников. Он хотел, чтобы вы одновременно углубля­лись в непостижимость расстояний полета мухи и умели смотреть на вещи, которые кажутся лишь «привычными трещинами в сте­не», своего рода фоном — «аккомпанементом» задачи.

Математическая головоломка имеет целых два привычных ва­рианта решения. Первый из них чем-то напоминает «блескучую» жабу из первой задачи.

Он порожден знакомым каждому со школы ограничением психики — желанием простоты решения. В задаче очень хочется переделать знак «—» на знак «+».

В конце концов, именно знак «—» перед числом 118 делает вы­ражение столь далеким от истины. А со знаком «+» левая часть становится равной 127, что гораздо ближе к 129.

В первом, самом привычном способе мышления прячется ло­вушка, которая связана с тем, что после добавления требуемой черточки выражение обязательно становится равенством. Разве в задании упоминается об этом? Нет. Вот и взгляните шире. Единственное ограничение состоит в том, чтобы выражение имело хоть какой-нибудь смысл с точки зрения математики.

Другой стереотип. Наши усилия невольно направлены на по­иски привычных ответов на вопрос: какие линии можно доба­вить? Действительно, какие варианты? Изменить одну цифру на другую, изменить знак действия, заменить соотношение «равно» на другое. Может быть, стоит попробовать переформулировать задачу и объединить категории?

Разгадка заключается в том, что и о математическом уравне­нии, и о других возможных решениях, о наших знаниях и о фоне мышления — «трещине на стене» нам приходится думать одно­временно, иначе задача не решается. Этого навыка нам, в отличие от людей гениальных, мучительно недостает. О нем — в следую­щей беседе.

Совсем забыл.

Когда вы делали упражнения, удалось ли вам победить тоску Чайковского?

Беседа восьмая

Чаадаев и генетика. Моцарт и Сальери. Упражнение «Движения

Гурджиева». Подсказки к задачам

Не кажется ли вам странным, что нам так трудно думать о не­скольких вещах одновременно? Кажется, наш мозг все время по­падает в ловушку одной-единственной мысли и не способен вы­держать игру ума, в которой разнообразные мысли, ощущения, эмоции существуют одновременно.

Если вы попробовали решать задачи, то, наверное, уже по­няли, что безо всяких причин мы заковываем себя в кандалы стандартного восприятия реальности, двигаясь по колее един­ственной мысли до тех пор, пока неожиданное событие не пере­ключает плохо смазанный «зубчатый механизм» нашего разума на соседнюю колею. Поступая таким образом, мы противосто­им жизненной реальности, поскольку весь мир — и внешний, и внутренний — разнообразен, изменчив, и множество процессов в нем происходят одновременно.

Петр Яковлевич Чаадаев, наш гениальный философ и прозаик, находясь в состоянии, которое современники считали душевной болезнью (сам Чаадаев в это время именовал себя персидским шахом), обладал невероятной способностью к восприятию боль­шого числа разных событий одновременно. До болезни он был блестящим, пылким, необычайно активным офицером, который с блеском участвовал в кампаниях 1812 — 1813 годов.

В зрелые годы Чаадаев превратился в человека, который на­слаждался лишь многообразием мыслей, — и одно это, как он писал в «Философических письмах», приводило его в состояние гармонии и счастья. «Когда ты можешь думать одновременно о многом, — писал Чаадаев, — у тебя появляются мысли, прони­кающие во все, куда-то к началу, к единому, вечному. Единствен­ным человеческим счастьем является прикосновение к нему».

«Откуда он взял это могучее волнение, чисто личное и непо­вторимое, которое проникает всю его доктрину и сообщает та­кую неотразимую убедительность его слову? — писал Константин Николаевич Леонтьев. — В железной и вместе с тем абсолютно свободной последовательности его умозаключений столько сдер­жанной страсти и такая чудесная экономия сил, что и, помимо множества блестящих характеристик и художественных эпитетов, за один этот строгий пафос мысли его философические письма должны быть отнесены к области словесного творчества наравне с пушкинской элегией. Во всемирной литературе немного най­дется произведений, где так ясно чувствовалось бы море стихий­ности и вместе с тем гармоничность человеческой логики. Че-канны, например, его слова: «Во Франции на что нужна мысль? Чтобы ее высказать. В Англии — чтобы привести ее в исполнение. В Германии — чтобы ее обдумать. У нас — у нас ни на что».