Чтение онлайн

Никогда я не бывал в разбойничьей пещере, где обитал Жиль Блас[27], однако частенько возвращаюсь туда и вижу, что крышка люка по-прежнему неподъемна, а гнусный негр так и лежит больной в постели, поминутно бранясь. Я никогда не сидел в кабинете Дон Кихота, где тот читал свои рыцарские романы, и не шел потом биться с вымышленными великанами, и не пил после боя огромными глотками воду из ручья, однако веду тщательный учет книгам на его полках: ни одну из них нельзя сдвинуть без моего ведома и согласия. Мне не доводилось (хвала небесам!) оказываться в обществе маленькой старушки, что вылезла из сундука и велела купцу Абуде искать талисман Ороманеса[28], однако я считаю своим долгом иногда навещать ее и удостоверяться, что она жива-здорова и все так же невыносима. Я не учился в школе, в которой юный Горацио Нельсон тайком выбрался ночью из постели, чтобы наворовать груш (не потому, что ему хотелось груш, а потому, что все остальные мальчишки боялись их красть), но не раз возвращался в означенную академию и наблюдал, как его спускают из окна на канате из связанных простыней. То же самое и с Дамаском, и с Багдадом, и с Бробингнегом (у последнего названия удивительная судьба: его всегда пишут неправильно), и с Лилипутией, Лапутой, Нилом и Абиссинией, Гангом, Северным полюсом и сотнями других подобных мест: я никогда там не бывал, но регулярно их посещаю и считаю своим долгом следить, чтобы места эти сохраняли свой первозданный облик.

Впрочем, когда я недавно решил вышеозначенным образом вернуться в Тоскливилль, оказалось, что весь мой опыт такого рода путешествий ничтожен и не может идти в счет: столько здесь оказалось мест и людей (совершенно неправдоподобных и при этом пугающе реальных мест и людей), с которыми меня знакомила по вечерам моя няня, когда мне не было еще и шести лет от роду, и с которыми мне приходилось против собственной воли встречаться вновь и вновь. Если бы мы лучше умели постичь самих себя (в более широком смысле, чем принято толковать это выражение), подозреваю, мы обнаружили бы, что многие из темных закутков нашего разума, куда мы время от времени возвращаемся против воли, возникли там именно по вине наших добрых нянь.

Итак, когда я в тот день отправился в Тоскливилль, то повстречал некоего капитана Изувера — первого из череды инфернальных персонажей, омрачивших мои воспоминания о безмятежном детстве. Этот лиходей, вероятно, происходил из семьи Синей Бороды, но в том возрасте я еще не мог догадываться об их кровном родстве. Говорящее его имя, судя по всему, никого не насторожило, ибо он входил в высшее общество и обладал несметными богатствами. Главным делом капитана Изувера было подыскивать себе супружниц и утолять людоедский аппетит нежной плотью юных невест. В утро свадьбы он всегда приказывал слугам посадить по обе стороны дороги в церковь какие-нибудь необычные цветы, и когда невеста восклицала: «О, дорогой мой капитан Изувер, что это за диковинные цветочки? Я прежде таких не видала!» — отвечал: «Они называются „гарнир“ к агнцу на заклание»! — и гадко смеялся над собственной злой шуткой, впервые демонстрируя острейшие зубы и тем самым наводя ужас на благородных гостей. На свидания он ездил в карете, запряженной шестью лошадками, а на свадьбу запрягал в нее все двенадцать, причем молочно-белых с одним-единственным алым пятнышком на спине, которое он прятал под упряжью. Оно появлялось там само по себе, хотя капитан Изувер покупал исключительно белоснежных лошадей, ибо это пятнышко было кровью юной невесты (этой душераздирающей подробности я обязан первым в жизни ознобом и холодной испариной на лбу). Уставая пировать и веселиться, капитан Изувер отпускал благородных гостей и оставался наедине с молодой женой. Была у него такая причуда: достать золотую скалку и серебряную доску. Кстати, во время ухаживаний он всегда спрашивал, умеет ли юная леди печь пироги, и если та не умела — по собственному нежеланию или недосмотру воспитателей, — ее этому учили. Итак, когда видела, что капитан Изувер достает золотую скалку и серебряную доску, невеста вспоминала про пироги и закатывала шелковые рукава с кружевными манжетами, чтобы испечь для мужа угощение. Капитан приносил громадный серебряный противень, и муку, и яйца, и масло, и вообще все необходимое, кроме одного — начинки для пирога. Тогда прекрасная невеста спрашивала: «Дорогой капитан Изувер, какой у нас будет пирог?» — «С мясом», — отвечал тот. Тогда прекрасная невеста дивилась: «Дорогой капитан Изувер, но я не вижу здесь мяса». Капитан шутливо отвечал: «А ты глянь в зеркало». Она смотрела в зеркало, не видела там мяса, и тогда капитан Изувер разражался страшным хохотом, потом вдруг мрачнел лицом, доставал шпагу и заставлял жену раскатывать тесто. Та раскатывала, без конца проливая на тесто горькие слезы, потому что супруг был с ней так груб, а когда выстилала противень тестом и приготавливала второй лист, чтобы накрыть пирог сверху, капитан заявлял: «А я вижу в зеркале мясо!» Невеста успевала еще разок взглянуть в зеркало и увидеть, как капитан отрезает ей голову. Потом он рубил ее на куски, солил, перчил, складывал в пирог, посылал пекарю, а потом съедал до последней крошки и обгладывал косточки.

Так жил себе капитан Изувер припеваючи, покуда не выбрал в невесту одну из сестер-близняшек. Поначалу он не знал, какую из них выбрать: одна была белокурая, а другая черноволосая, и обе сказочно хороши собой. Белокурая сестра его полюбила, а черноволосая возненавидела, поэтому, в конце концов, он выбрал первую. Черноволосая сестра помешала бы свадьбе, если б могла, но это было не в ее власти. В ночь перед свадьбой она, заподозрив неладное, выбралась из спальни, перелезла через забор, окружавший сад капитана, заглянула в окно через щелочку между ставнями и увидала, как ему точат зубы. В день свадьбы она буквально ловила каждое его слово, вот и услыхала шутку про агнца на заклание. В тот же день он приказал невесте раскатать тесто, отсек ей голову, изрубил на куски, посолил, поперчил, отдал запечь в пирог и съел все до последней крошки, даже косточки обглодал.

А черноволосая сестра, увидав, как капитану точат зубы, и услыхав шуточку про агнца, еще более утвердилась в своих подозрениях. Когда он все-таки признал, что сестра ее умерла, девушка сообразила, в чем дело, и, вознамерившись отомстить, пришла к Изуверу, постучала в дверь, позвонила в колокольчик, а когда ей открыли, сказала:

— Дорогой капитан Изувер, женитесь теперь на мне, я всегда вас любила и ревновала к сестре.

Капитан принял ее слова за комплимент, вежливо ей ответил, что не против, и вскоре был назначен день свадьбы. В ночь перед торжеством невеста прокралась к его окну и опять увидела, как ему точат зубы. От этого зрелища она так ужасно захохотала в щелочку между ставнями, что у душегуба кровь застыла в жилах, и он воскликнул:

— Надеюсь, меня не одолеет несварение!

Тогда смех ее стал еще ужаснее, и слуги открыли ставни, обыскали весь сад, но ее и след простыл. Наутро молодожены отправились в церковь на карете, запряженной двенадцатью лошадьми, и обвенчались. В тот же день раскатала она тесто для пирога, и капитан Изувер отсек ей голову, порубил на куски, поперчил, посолил, отдал кухарке запечь в пирог и съел все до последней крошки, а косточки обглодал.

А невеста, перед тем как взяться за тесто, приняла самый страшный из смертельных ядов, приготовленный из жабьих глаз и паучьих лапок. Едва успел капитан Изувер доглодать последнюю косточку, как пошел пятнами, тело его стало раздуваться и синеть, и душегуб заорал от боли и страха. И так он шел пятнами, раздувался, синел и орал, покуда не заполнил всю комнату от пола до потолка, а ровно в час ночи с громким взрывом лопнул, и от этого грохота все молочно-белые лошадки обезумели, сорвались с привязи, затоптали насмерть всех, кто был в доме (начиная с кузнеца, точившего Изуверу зубы), и ускакали прочь.

Сотни раз маленьким мальчиком я выслушивал эту легенду о капитане Изувере и всякий раз вынужден был заглядывать в окошко вместе с черноволосой сестрой, вновь посещать его ужасный дом и наблюдать, как он покрывается пятнами, синеет, орет и заполняет собой всю комнату от пола до потолка. Молодой женщине, познакомившей меня с капитаном Изувером, доставляло особое удовольствие ввергать меня в ужас, а начинала она, помнится, с премилой увертюры: принималась вдруг царапать руками воздух и протяжно, утробно стонать. Церемония эта вкупе с историей об инфернальном капитане была для меня невыносима, и я порой пытался донести до няни, что еще слишком мал и слаб духом, чтобы вновь подвергнуться такому испытанию. Однако она ни разу надо мной не смилостивилась: вновь и вновь заставляла меня испить сию чашу как единственное известное снадобье, отпугивающее «черного кота» — некую сверхъестественную зверюгу с горящими глазами, которая под покровом ночи рыщет по миру, высасывает дыхание у малых детей и особенно жаждет (как мне давали понять) отведать моего.

Еще я запомнил, что эта сказительница — да воздастся ей сторицей за мои ночные кошмары и холодный пот! — была дочерью корабельного плотника. Звали ее Мила, хотя меня она своей милостью не одаряла. От следующей ее истории явственно несет моряцкими байками. Поскольку сей сказ всегда припоминается мне в смутной связи с пилюлями каломели, подозреваю, что его приберегали для тех вечеров, когда нужно было пичкать меня лекарствами.

Жил-был корабельный плотник, работал на казенной верфи, и звали его Щепкой, как отца, и деда, и прадеда — словом, все они были Щепки. Щепка-отец продал душу дьяволу за чугунный котел, бушель десятипенсовых гвоздей, полтонны меди и говорящую крысу; Щепка-дед — за чугунный котел, бушель десятипенсовых гвоздей, полтонны меди и говорящую крысу; подобным же образом распорядился собой и прадед — словом, сделку эту проворачивали в роду Щепок с незапамятных времен. И вот однажды, когда молодой Щепка работал в темном трюме старого семидесятичетырехпушечного линейного корабля, который стоял в доке на ремонте, явился ему дьявол и говорит:

У дерева есть ветка,

У матроса есть кепка,

А у меня будет Щепка!

(Не знаю почему, но тот факт, что дьявол изъяснялся стихами, наводил на меня особый ужас.)

Заслышав эти слова, Щепка поднял голову и увидел, что у дьявола огромные косые глаза-плошки и из них без конца сыплются синие искры. Когда б он ни мигал, из глаз вылетали целые снопы синих искр, а ресницы скрежетали, точно кресалом били по кремню. На одной руке у него висел чугунный котелок, под мышкой он держал бушель десятипенсовых гвоздей, в другой руке — полтонны меди, а на плече его сидела говорящая крыса. И вот дьявол опять говорит:

У дерева есть ветка,

У матроса есть кепка,

А у меня будет Щепка!

(От этих повторов злого духа я неизменно лишался на время всяких чувств.)

Щепка, не обмолвившись ни словом, продолжал трудиться.

— Что это ты делаешь, Щепка? — обратилась к нему крыса.

— Да вот забиваю новыми досками дыру, которую прогрызла твоя шатия-братия.

— А мы новую прогрызем! — заявила говорящая крыса. — Пустим воду в трюм, всех утопим, а потом съедим!

Щепка был простой корабельный плотник, а не вояка, и потому ответил:

— Да ради бога!

Но он не мог отвести глаз от бушеля гвоздей и полутонны меди, ибо медь и гвозди для всякого уважающего себя плотника что красна девица, за которой они готовы хоть на край света бежать. Тут дьявол и говорит:

— Вижу, вижу я, на что ты поглядываешь, Щепка! Советую не отпираться от сделки. Условия ты уже знаешь. До тебя их хорошенько изучил твой отец, а до него — дед и прадед.

— Медь мне по душе, гвозди тоже, да и котелок вроде ничего, а вот крысу лучше оставь себе, — ответил ему Щепка.