Чтение онлайн

Разозлился дьявол:

— Без нее железки тебе не отдам! А крыса она, между прочим, непростая! Ну все, бывай.

Щепка испугался, что останется без половины тонны меди и бушеля гвоздей, и воскликнул:

— Ладно, по рукам!

Он получил медь, гвозди, котелок и крысу, и дьявол исчез.

Щепка продал медь, продал гвозди, продал бы и котелок, да всякий раз, когда выходил с ним на базар, внутри сидела крыса. Завидев ее, покупатели, ясное дело, роняли котелок и отказывались его брать, поэтому Щепка задумал убить крысу. Как-то раз на работе оказался у него под рукой большой котел с горячей смолой, а рядом как раз стоял чугунный котелок с крысой. Вылил Щепка раскаленную смолу в котелок, наполнив до краев, и приглядывал за ним, покуда смола не застыла, а потом для верности еще разок вскипятил ее и вылил обратно в котел, а сам котелок замочил в воде на двадцать дней, после чего отдал литейщикам и попросил посадить на двадцать дней в печь. Когда котелок достали из топки и вернули Щепке — до того раскаленный, что казалось, будто это не чугун, а расплавленное стекло, — внутри сидела та же крыса, целая и невредимая. Увидав Щепку, она ехидно проговорила:

У дерева есть ветка,

У матроса есть кепка,

А у меня будет Щепка!

(Ведь я с невыразимым ужасом и затаив дыхание ждал этого рефрена с того самого мгновения, когда он звучал в последний раз.)

Щепка сообразил, что теперь крыса от него не отстанет, а та, словно прочла его мысли, сказала:

— Вот-вот! Прилипну как смола!

С этими словами она выскочила из котелка и убежала, и Щепка преисполнился было надежды, что она не сдержит своего обещания, но на следующий день случилось ужасное. Когда колокол в доках пробил время обеда, Щепка сунул линейку в длинный карман штанов и обнаружил там крысу — не ту самую, а другую. В шляпе сидела вторая, в носовом платке — третья, а в рукавах куртки — когда он ее достал, чтобы идти обедать, — еще по одной. С тех пор он до того подружился со всеми крысами на верфи, что они карабкались по его ногам, когда он работал, и сидели на его инструментах, когда он ими орудовал. При этом они переговаривались друг с дружкой, и он понимал их язык. Они приходили к нему домой и забирались в его постель, и в чайник, и в кружку с пивом, и в сапоги. Когда он собрался жениться на дочери хлеботорговца и подарил ей собственноручно сделанную шкатулку для рукоделия, оттуда выскочила крыса, а когда он хотел обнять невесту за талию, к ней прицепилась крыса, и свадьбу отменили, хотя в церкви уже дважды оглашали имена будущих молодоженов: секретарь прихода отлично это запомнил, ведь на втором оглашении, когда он протянул священнику журнал с именами, по странице пробежала большая жирная крыса. (К тому времени по моей спине бегали уже целые полчища крыс, облепив все мое маленькое существо. По сей день я временами испытываю необъяснимый страх перед собственными карманами — не дай бог, сунуть туда руку и ненароком выудить особь-другую вышеупомянутых грызунов.)

Вы, конечно, понимаете, в каком ужасе пребывал Щепка, но самое ужасное было еще впереди. Он ведь отлично знал, что делают крысы, где бы ни находились, поэтому иногда, сидя вечером в своем клубе, ни с того ни с сего принимался орать: «Крысы! Гоните крыс из могилы висельника! Не дайте им обглодать труп!» Или: «Одна сейчас сидит на сырной голове в чулане!» Или: «Сразу две обнюхивают младенца на чердаке!» И прочее в таком духе. В конце концов его признали умалишенным и уволили с верфи, и другой работы он найти не мог. Однако королю Георгу понадобились люди, и вскоре Щепку завербовали в матросы и на лодке переправили на корабль, стоявший, готовый к отплытию, в Спитхеде. Щепка сейчас же признал в нем тот самый семидесятичетырехпушечник, в трюме которого ему явился дьявол. Называлось судно «Аргонавт», и их лодка проплыла прямо под бушпритом, откуда на них смотрела фигура аргонавта в голубом хитоне и с руном в руке, а на лбу его сидела та самая говорящая крыса и кричала:

— Эй, на шлюпке! Здорово, старина! Новую дыру мы в трюме прогрызем, экипаж утопим и трупы все сожрем!

(На этом месте я едва не падал в обморок и просил бы воды, да не мог вымолвить ни слова.)

Корабль шел в Ост-Индию, и если ты до сих пор не знаешь, где это, значит, туда тебе и дорога, и ангелы навек от тебя отрекутся. (Тут я ставил крест на своем будущем.) Вечером корабль вышел из гавани и плыл, и плыл, и плыл. Щепку одолевали ужасные предчувствия — хуже страданий и представить нельзя. Оно и понятно. В конце концов он не выдержал и попросил позволения поговорить с адмиралом. Адмирал согласился. Щепка явился в адмиральскую каюту и пал к его ногам:

— Ваша честь, коли не прикажете немедленно направиться к ближайшему берегу, считайте, что наш корабль обречен и его впору называть гробом!

— Что за бред вы несете, молодой человек?

— Нет, ваша честь, это не бред, а чистая правда! Они уже грызут днище!

— Они?

— Да, ваша честь, эти ужасные крысы! Там, где прежде был прочный дуб, теперь лишь пыль да труха! Крысы уже выгрызли могилы для всех, кто есть на борту! Ах! Любит ли ваша честь свою жену и малых деток?

— Конечно, дорогой мой, конечно.

— Тогда, ради бога, сию секунду прикажите плыть к ближайшему берегу, ибо в этот самый миг крысы отвлеклись от трудов своих и смотрят на вас, оскалив зубы, и приговаривают, что вам никогда, никогда, никогда больше не видать вашей жены и малых деток!

— Несчастный, вам нужно лечиться. Караульный, уведите его!

Шесть дней и шесть ночей Щепке пускали кровь, ставили нарывные пластыри и чем только не пользовали, а потом он вновь попросил об аудиенции с адмиралом. Тот согласился. И вновь Щепка рухнул к его ногам и запричитал:

— А теперь, адмирал, вы должны умереть! Вы не послушали моего предупреждения, и должны умереть! Крысы — и говорят, что закончат работу к двенадцати ночи: а они никогда не ошибаются в своих расчетах. Тогда придет конец и вам, и мне, и всем остальным!

Ровно в полночь доложили, что в трюме огромная течь: вода хлещет внутрь, и поделать уже ничего нельзя. Все они пошли ко дну, все до единого. А когда то, что крысы (они были водяные) оставили от Щепки, прибило к берегу, сидевшая на останках преогромная жирная крыса, засмеялась и, едва только тело коснулось суши, нырнула и была такова. Останки были покрыты водорослями. Коли взять их тринадцать пучков, высушить и сжечь, то в треске пламени можно расслышать очень ясно тринадцать слов:

У дерева есть ветка,

У матроса есть кепка,

А у меня будет Щепка!

Та же сказительница (вероятно, потомок ужасных древних скальдов, что, сдается, посвятили все свое существование единственной цели — морочить голову людям, вставшим на путь изучения иностранных языков) неизменно настаивала на одном ложном утверждении, по вине которого я во многом и завел обыкновение вновь и вновь посещать всякие гнусные места, коих вообще-то следует избегать. Утверждение заключалось в том, что все эти жуткие истории происходили с ее собственными родственниками. Из уважения к сему достохвальному семейству я запретил себе сомневаться в правдивости нянюшкиных сказок, в результате чего они, принимаемые мной за чистую монету, оказали необратимое действие на мой пищеварительный тракт. Няня, например, рассказывала о некоем сверхъестественном звере, предвещавшем человеку скорую гибель, который явился на улице одной горничной, когда та вышла за пивом к ужину: сперва (как я помню) он принял облик черного пса, после чего стал подниматься на задние лапы, раздуваться и в конечном итоге превратился в гигантскую четвероногую тварь, размерами значительно превосходящую гиппопотама. Я предпринял слабую попытку найти научное объяснение существованию сей твари — не то чтобы слова няни показались мне неправдоподобными, просто тварь была слишком громадна и не укладывалась в моей маленькой голове, — однако Мила в ответ оскорбленно заметила, что та горничная приходилась ей невесткой. Тогда я окончательно сдался и записал сей зоологический феномен в число бессчетных кошмарных существ, что являются мне по ночам. Была у няни еще одна байка про призрак молодой женщины, которая вышла из стеклянного шкафа и преследовала другую молодую женщину, покуда та не навела справки и не выяснила, что останки первой (вот же иные носятся со своими останками!) спрятаны в этом стеклянном шкафу, а должны быть захоронены в совершенно другом месте со всеми почестями, положенными за плату в размере до двадцати четырех фунтов десяти шиллингов. У меня имелись свои, притом корыстные, причины подвергнуть сомнениям этот рассказ, ибо в нашем доме тоже водились стеклянные шкафы, и как же иначе я мог уберечь себя от вторжения юных покойниц, на похороны коих требовалось потратить такую уймищу денег, когда я сам получал лишь два пенса в неделю? Однако моя беспощадная няня вновь выбила почву из-под моих нетвердых детских ног, заявив, что второй молодой женщиной была она сама, и я не мог сказать «не верю» — это было попросту невозможно.

Вот лишь несколько из неделовых путешествий, которые я совершал против собственной воли, будучи юным и легковерным чадом. Что касается последней их части, то не так давно я вынужден был — по хладнокровной и решительной просьбе одного человека — вновь отправиться в подобное странствие.

Гость господина Завещателя

Жил-поживал на свете один человек. Хотя ему не было еще и тридцати лет, он повидал мир, подвизаясь на самых разных — подчас никак не связанных между собой — поприщах (среди прочих чудных его затей была, к примеру, военная служба в Южной Америке), однако ни в чем толком не преуспел, влез в долги и скрывался от кредиторов. Он занимал унылейшие комнаты в гостинице «Лайонс инн», однако на двери — или на дверном косяке — значилось вовсе не его имя, а имя его покойного приятеля, умершего в этих комнатах и завещавшего ему всю мебель. О мебели и пойдет дальнейший рассказ. Давайте для удобства назовем предыдущего жильца, чье имя сохранилось на двери и на дверном косяке, господином Завещателем.

Господин Завещатель снял эти комнаты в «Лайонс инн» почти пустыми: в спальне было очень мало мебели, гостиная же вовсе стояла необставленной. Прожив в таких условиях несколько зимних месяцев, он нашел свое жилье весьма неуютным и холодным. Однажды за полночь, когда сидел за столом и написать предстояло еще очень много, прежде чем отправиться спать, он вдруг обнаружил, что закончился уголь. Внизу уголь был, но до этого момента господин Завещатель никогда не спускался в подвал. Впрочем, ключ от подвала лежал на каминной полке, и, если бы он все же спустился, то наверняка мог смело набрать угля. Что касается его горничной, то она жила в какой-то богом забытой дыре у реки, по другую сторону Стрэнда, среди фургонов для угля и лодочников (ибо в те времена на Темзе еще были лодочники). Больше же никто не мог ему помешать: ведь остальные обитатели «Лайонс инн» видели сны, пили, спьяну рыдали, предаваясь унынию, делали ставки, размышляли об учете и продлении векселей — словом, наяву и во сне были заняты исключительно своими делами. Господин Завещатель взял свое ведерко для угля в одну руку, свечу и ключ — в другую и спустился в безотраднейшее из подземелий, где отдавалось эхом громыхание запоздалых экипажей по мостовой, а водопроводные трубы, по-видимому, поперхнувшись Макбетовым «аминь», тщетно пытались его выплюнуть. Блуждая там от двери к двери без всякого результата, господин Завещатель наконец подошел к невысокой дверце со ржавым навесным замком, который отпирался его ключиком. С превеликим трудом отворив дверь и заглянув внутрь, он увидел не уголь, а груду мебели. Испугавшись, что по ошибке проник в чужие владения, он вновь запер дверь, нашел свой собственный подвал, наполнил углем ведерко и вернулся к себе.

Когда в холодный предрассветный час господин Завещатель наконец улегся в постель, увиденная в подвале мебель не давала заснуть: так и каталась на колесиках у него в голове. Особенно ему был нужен письменный стол, и именно такой стол пылился в подвале поверх прочих предметов обстановки. Когда горничная наутро выбралась из своего логова, чтобы вскипятить для господина Завещателя чайник, он искусно завел разговор о подвалах и мебели, однако понятия эти, судя по всему, никак не соединялись у нее в мозгу. Когда она отбыла, он сел завтракать и опять-таки подумал о мебели внизу. Замок на двери совсем заржавел — следовательно, вещи пролежали в том подвале долго, все о них забыли, а может, их владелец и вовсе умер. Несколько дней он терзался такими размышлениями, пытался навести справки в «Лайонс инн», но не преуспел, и, наконец, решил позаимствовать письменный стол. Той же ночью господин Завещатель осуществил задуманное, а очень скоро в придачу к столу позаимствовал и кресло, а вслед за ним — книжный шкаф, затем диван, ковер и маленький половичок. К тому времени он понял, что «в мебель далеко уже зашел»[29] и теперь может позаимствовать остальное. В конечном счете он перетащил к себе все, что было в погребе, и запер его навсегда (прежде он тоже запирал его после каждого визита). Мебель он переносил в комнаты в самый темный час ночи и чувствовал себя при этом в лучшем случае похитителем трупов. Все предметы были покрыты голубым пушком плесени, и ему приходилось, мучаясь угрызениями совести, подолгу оттирать их у себя в комнате, пока Лондон спал.