Чтение онлайн

…Отблагодарила Родина героя! Встретила ласковым приемом!

Ошуев расставался с полком. Банкет для штабных, построение всего личного состава, вынос Боевого Знамени части. Потом он вышел к нашему батальону и начал прощаться с офицерами:

– Товарищи офицеры! Ребята! Мужики! Вы уж простите меня за то, что я порой перегибал палку, свирепствовал, не давал вам житья. Мне было приятно с вами служить и воевать. Я горжусь нашей боевой совместной деятельностью. Вообще, не поминайте лихом. Если в чем виноват, извините. Не держите зла и обиды.

– Да мы все понимаем! – выкрикнул Стропилин.

– Ага, никаких обид! – гаркнул Афоня.

– Все нормально, товарищ подполковник! – воскликнул Мандресов.

– Султан Рустамович! Давайте сфотографируемся на память у обелиска! – предложил я, расчувствовавшись.

– Да, конечно, с удовольствием! – согласился Герой, мы гурьбой рванули к постаменту, где стояла БМП.

Но что особенно было удивительно, так это то, что Табеев, злейший его враг, шел в обнимку с Ошуевым и что-то говорил ему, словно просил прощения.

Уехали все, с кем я начинал. Вот и Мелещенко собрал чемоданы, найдя на пересыльном пункте себе сменщика на должность начальника клуба. Хитрец! Сваливает на два месяца раньше срока.

– Коля, а как же я? Мы приехали вместе, в один день, а теперь я брошен! – сказал я ему на прощание. – А как мне быть? Ведь ты единственный мой потенциальный донор! Микола, вернись в батальон, не уезжай!!!

– Перебьешься, ты – бессмертный. Сам же говоришь всем, шо гадание було тоби до девяноста семи лет воздух коптить. Вот живи и мучайся целый век! А кровь понадобится – сваришь на самогонном аппарате. Я так кумекаю: горилка или чистый спирт и наша первая группа крови, резус отрицательный, близки по составу. Я целых два года ее таким образом обновлял. По два стакана чистейшего самогона три раза в неделю. Кровь ажа бурлыть. Презентую проверенный метод! Ну все, прощувай и не журысь! – Микола хитро прищурился, разгладил недавно выращенные запорожские усы, обнял меня и отчалил.

Когда же мой черед?

Друзья уезжают один за другим. Проводили домой Острогина. Вечером накануне он пригласил меня, Шкурдюка и Афоню прощаться. Две бутылки коньяка, фрукты и боржоми. Минералка для Шкурдюка (последствия двух гепатитов выпивать не позволяли).

– Эх, мужики! Честное слово, не чаял вернуться живым с этой войны! Тьфу-тьфу-тьфу! – сплюнул Острогин суеверно через левое плечо. – Тороплюсь радоваться, ведь еще не улетел. Осталось доехать до аэродрома и улететь в Ташкент, будем надеяться: перелет пройдет нормально.

– Не боись, Серега! Все будет тип-топ! – успокоил его Афоня и шлепнул ротного по плечу. – Друзья, встретимся все в Союзе.

– Дай Бог! – вздохнул Серж. – А как служба тяжко начиналась! Черт меня дернул сюда приехать! Служил в Германии, как у Христа за пазухой! Пиво! Сосиски! Айсбан (тушеные ножки молодого поросенка)! Красивый маленький, тихий немецкий городок! Но совесть точила, и мучила мысль, что все мои друзья по училищу на войне! А я, как чмо, барствую в центре Европы. Получил от друга письмо из Гардеза. Он сообщал, что был ранен. Надрался я шнапса и написал спьяну рапорт в Афган. Такой же опус составил мой собутыльник Вася Петров. Утром являемся к командиру полка и приносим свои рапорта на подпись. Доложили. Василий – сын генерала из Генштаба. «Кэп» подписал бумагу, не читая, а затем вдруг поперхнулся и переспросил: «Василий, ты куда собрался?» – «В Афганистан»! – отвечает мой приятель.

Командир смял его листок и порвал на мелкие кусочки:

«Ты что, хочешь моей погибели? Чтобы меня с полка сняли? Иди отсюда!»

И выгнал моего дружка за дверь.

«А тебе чего, Острогин?» – спрашивает он, вытирая платочком вспотевшую лысину. «Тоже решил в Афган поехать», – отвечаю я. Он взял мой рапорт, поставил размашистую подпись и молча, без возражений вернул его. Вот это было более всего обидно. До глубины души! Выходит, меня, Острогина, не жалко! Катись на все четыре стороны! Ну, я и покатился вначале в отпуск, а затем в Ташкент. Приезжаю с предписанием в штаб округа, а моей фамилии в списке на замену для Афганистана нет. И личное дело почему-то еще не пришло. Кадровик разорался и выгнал из кабинета. Сказал, что загонит меня в какую-то Иолотань, пока не разберутся: откуда я взялся, проходимец! Ничего себе! Добровольца обозвали проходимцем. Стою в коридоре с предписанием, переживаю, потею. Обидно до слез! Тут полковник проходит, направленец на разведку: «Чего переживаешь, лейтенант?» Объясняю. Он мне: «В разведроту пойдешь?» А я хоть к черту на кулички был готов отправиться. Но в Кабуле назначение изменили. В разведке не служил – иди в пехоту, в восьмидесятый полк. А мне без разницы – что восьмидесятый, что восемьдесят первый, что мотострелковая бригада.

Мы прервали душевные излияния Сержа тостом за славный восьмидесятый полк. Он выпил и вновь продолжил свою повесть:

– Не успел я освоиться в полку, как началась Панджшерская операция. Из командиров в строю только ротный Ваня Кавун, я и прапорщик с гранатометного взвода. Остальные в госпиталях, отпусках и черт знает где отираются, замены ждут… Попал я в самое пекло – в штурмовой отряд для обеспечения движения армейской колонны. Впереди танк с тралом, затем еще тягач с «лопатой», грузовик с тротилом, далее мой взвод. Несколько километров прошли спокойно. Едем, а по сторонам лежат сгоревшие машины, бронетехника. Но, не доходя до Писгоранского Креста, попали в ловушку – тралом задели мину.

Подрыв! Часть дороги обрушилась, и техника остановилась. Внизу крутой обрыв, не развернуться. Тут же второй подрыв под колесами «Урала». Кабина и капот разлетелись в куски. К счастью для нас, взрывчатка в кузове не сдетонировала! Обоим солдатам ноги оторвало прямо по туловище. Те, кто был рядом, бросились вытаскивать их из-под остова кабины. А им и помощь не окажешь! Сосуды разорваны, кровь хлещет, и никак не перетянешь. Ужаснейшая картина! У меня сердце остановилось, глаза из орбит вылезли. Вокруг дикая суета: медики колдуют, солдаты кричат, офицеры по радиосвязи докладывают, машина дымит. Тягач съехал в сторону, разровнял площадку для вертолета. Ми-8 только начал зависать для посадки – и вдруг резко рванул вперед и взмыл в небо.

В этот пятачок бросили несколько гранат. По колонне забарабанили пули, осколки. Это духи из невидимых нами пещер открыли огонь. Там были замаскированы и ДШК, и безоткатки, и гранатометы.

«Крокодилы» сделали несколько залпов и улетели. Ми-8 тоже уцелел, задымил, но не рухнул. Я своим солдатам командую, чтоб головы под бронелисты фальшборта прятали от визжащих шальных осколков и рикошетов. У самого ни каски, ни бронежилета. Думаю, черт с ней с задницей, если по ней чиркнет, а вот башку жалко.

Присели, стреляем по склону, по пещерам, а толку нет. Духов очень много. На моей машине Ширков ехал, молодой наводчик, он растерялся совсем. Механик к нему в башню через отсек старшего стрелка перебрался, поднял пушку и открыл огонь. Минуты через три бородатые разозлились и гранатами прошили башню. Обоим пацанам ноги оторвало кумулятивной струей и вдобавок все тело иссекло осколками. В конце концов артиллерия пристрелялась и накрыла гору. Духи сделали свое черное дело и, видимо, по норам ушли – в глубь пещер. Позже огнеметами их оттуда выжигали. После «шмелей», думаю, никто не выжил.

– Помню эту кошмарную историю, – вступил я в разговор. – Приезжаю в роту, а погибших бойцов только что увезли на «Черном тюльпане».

– Никифор, ты видел лишь фото тех убитых, а у меня механик на руках умер! – воскликнул Острогин. – Последние слова бессвязно бормотал. Одно лишь я разобрал: «Надо, лейтенант, к солдатам человечнее подходить, мы тоже люди». Честно говоря, я к своему взводу подошел с мерками образцового полка, расквартированного в Германии, сразу как прибыл. Орал, гонял, строевые занятия, физподготовка. А бойцы – уставшие, измученные после рейда. Одному за пререкания по башке настучал. Они обиделись. Видишь, даже в последних словах перед смертью была обида на меня.