Чтение онлайн

Ну так остановитесь же, наконец. Признайте, что неумелый и ограниченный следователь Горшков когда-то заварил кашу, втянул вас в дурацкую историю.

Нет! Как можно!

Объявить сейчас, через шесть лет, что дело-то, оказывается, не стоит и ломаного гроша, целиком высосано из пальца, — означало бы расписаться в собственной несостоятельности. Сколько сил отдано, сколько высоких совещаний проведено, какая смелая операция организована была в Шереметьевском аэропорту по захвату двух опасных преступников...

И заместитель начальника Главного следственного управления Р. И. Попов дает следствию подробные указания и разъяснения, как продолжать это дело дальше.

Опять — продолжать. Все равно — продолжать. Еще дальше.

Фирсова и Томковича обвинили когда-то в растрате почти 60 тысяч рублей. Ну а сколько государственных средств растратили организаторы и исполнители этого следствия? И не для того, чтобы спасти город Воркуту, а для того только, чтобы спасти самих себя, свою собственную служебную репутацию.

Сколько?

Зарплата всем следователям, их бесконечные командировки, стоимость экспертиз, полугодовая работа суда... Тут уже не на десятки, тут на хорошие сотни тысяч рублей, наверное, потянет. Крупномасштабный брак на строительных объектах города Воркуты обошелся государству в 700 тысяч рублей. Ну а во что обошелся государству крупномасштабный брак в работе следственных органов? Меньше? Больше?

А возбужденное по требованию суда дело против лиц, допустивших брак на строительстве ЦВК и насосной, пришлось все-таки прекратить.

Установили: строительство велось некачественно, с отступлением от проекта. Причинен государству огромный ущерб. Однако обвинить в этом кого-то конкретно теперь уже не представлялось возможным. Документы, которые могли бы назвать таких виновников, следователь Горшков в свое время не изъял.

И они оказались уничтоженными. Говорят, срок хранения их истек.

Может быть.

Всем ясно: брак совершен, великий брак. Однако сказать, кто именно виноват в нем, было уже нельзя. «Возможности для этого исчерпаны», — говорится в постановлении прокуратуры.

А точнее, наверное, сказать: упущены.

Упущены следователем Эдуардом Ивановичем Горшковым, который упорно, с самого начала, не желал видеть, замечать этот брак. Которому этот брак мешал.

Вот и получается: те, кто допустил брак на важнейших стройках Воркуты, от ответственности ушли. Счастливо ее избежали.

Преследовали по-прежнему только тех, кто этот брак ликвидировал.

Из письма Верховного суда Коми АССР министру угольной промышленности. «Люди, по вине которых допущен брак, в настоящее время работают на руководящих должностях... и будучи лично заинтересованными в сокрытии ранее допущенного брака, принимали все меры, чтобы брак не был вскрыт... Верховный суд предлагает вам произвести служебное расследование... и о принятых мерах информировать Верховный суд Коми АССР в месячный срок...»

Из ответа первого заместителя министра В. В. Белого Верховному суду Коми АССР: «Установлено... в период возведения объектов ЦВК имели место уточнения инженерно-геологических условий... Нет основания привлекать... в настоящее время работников, участвовавших в строительстве, к материальной и дисциплинарной ответственности...»

Письмо это подписано первым заместителем министра, однако в каждом его слове, в каждой фразе звучит сердитая интонация Вячеслава Матвеевича Редькина, уверенный тон Бориса Ивановича Андрюшечкина.

Еду в министерство угольной промышленности СССР. Спрашиваю:

— Можно узнать, кто готовил это письмо? У вас есть данные?

— У нас все есть, — объясняют мне в министерстве и достают нужную папку.

И на копии письма, подписанного первым заместителем министра, я читаю: «Исполнитель: Андрюшечкин Б. И.»

Ах, как интересно!

Обожаю читать служебные бумаги. Медленно, не торопясь. Вчитываюсь в каждое слово. Говорят, в личных письмах звучит иногда бурная драма человеческих страстей. А в служебной переписке разве не звучит? Еще как иной раз звучит. Добела бывает раскалена она, служебная бумага, страстями. Обжечься можно.

...Отвечая Верховному суду, первый заместитель министра — а на самом деле он, Борис Иванович Андрюшечкин, — спешит сообщить, что «за злоупотребление служебным положением, в результате чего государству нанесен материальный ущерб», Эвир Дмитриевич Фирсов снят с работы и исключен из партии.

Верховный суд ничего не спрашивает о Фирсове. Верховному суду известно, что Фирсов снят с работы и исключен из партии. Верховный суд полгода занимался делом Фирсова, направил его на новое расследование...

А Борис Иванович никак не может обойтись без того, чтобы опять не помянуть Фирсова. Не бросить в него лишний камень. Не пнуть его побольнее.

Зачем?

Да, конечно, делом Фирсова Борис Иванович заслонялся и продолжает заслоняться. Нет бракоделов — есть только расхитители.

Но ведь понимать должен: сейчас эта ссылка уже не уместна, никак не сработает, не ляжет в строку.

Однако Борис Иванович снова и снова возвращается к делу Фирсова.

Почему? Что его заставляет?

Когда-то, в самом начале, когда на Фирсова только поступила анонимка, у Бориса Ивановича выбор был: либо постараться отстоять Эвира Дмитриевича, сказать вслух всю правду, признать реальное положение вещей на строительстве (как потом попытается это сделать начальник «Союзшахтостроя» Н. И. Алехин), либо же смолчать, отступиться от Фирсова, отдать его на расправу.

Выбор был: либо вспомнить, как когда-то, в трудный час, он, Андрюшечкин, призывал Фирсова, просил его выручить, спасти пусковые объекты, обещал ему полную свою поддержку, уговаривал: «Потомки, Эвир Дмитриевич, тебя не забудут», либо же, наоборот, начисто это забыть, не хотеть помнить.

Выгоднее оказалось: забыть, от Фирсова отступиться.

Это не только позволяло Борису Ивановичу отрицать брак, крупные упущения в вверенном ему хозяйстве. Это вообще раскрепощало его. Во многих отношениях раскрепощало. И прежде всего освобождало Андрюшечкина от чувства благодарности к Фирсову, от сознания, что он, Борис Иванович, многим ему обязан.