Чтение онлайн

Им-то какой резон?

Смысл какой?

Какой они видят в том прок?

Загадка, которую необходимо было разгадать.

От этой истории у меня началась бессонница.

Ночью я просыпался, подолгу глядел в потолок и спрашивал себя: а что, в сущности, означал тот страстный призыв Бориса Ивановича Андрюшечкина: «Фирсов, спаси! Выручай родной город Воркуту»? Что конкретно?

Что вообще означает иной раз, когда хозяйственника, руководителя, вызывают в кабинет и с глазу на глаз, один на один, или, наоборот, прилюдно, у стола, крытого зеленым сукном, ему говорят: «Положение понимаешь? Обстановку учитываешь? Стало быть, так: чтобы кровь из носа, чтобы любой ценой!»?

Может быть, это означает: не спи сутками, трудись от зари до зари, забудь про дом, про семью, про самого себя?

Да, случается, что только так и приходится людям жить и работать, ибо нет другого выхода.

Однако что толку было бы Фирсову и Томковичу в тех конкретных условиях не спать сутками, трудиться от зари до зари, если правила, инструкции требовали от них не работы, а пассивности, не сноровки, а, наоборот, бездействия.

Именно так: полного бездействия.

Обнаружив крупномасштабный брак, не забитые до скалы сваи, угрозу людям и сооружениям, руководители СУ-4 обязаны были вызвать представителей проектной организации, заказчика, обсудить с ними создавшееся положение и потребовать новый проект на «лечение» бракованного объекта.

Мало того. Смета на строительство ЦВК была уже полностью исчерпана, деньги израсходованы. Значит, по правилу, по положению, прежде чем ликвидировать брак, руководители СУ-4 должны были получить новую смету, дополнительное финансирование.

А до тех пор — строительство следовало прекратить, остановить. И ждать. Ждать год, два, три, уж сколько придется. Палец о палец не ударяя. Разговоры разговаривать и строчить бумажки.

Правда, вполне могло случиться, что за это время котельная не устоит, рухнет, и насосную зальет водой. Зато все будет тогда по правилу. Рухнет она — по правилу, и водой зальет — тоже. По инструкции.

Что же, стало быть, означал в тех чрезвычайных условиях страстный призыв Бориса Ивановича Андрюшечкина и городских властей: «Фирсов, спасай!»? Что означал он, если перевести его с языка лозунга на язык дела?

А означал он одно-единственное: «Фирсов, нарушь!»

Нарушь правила, положения, инструкции, нарушь, иначе все призывы останутся только призывами, нарушь, иначе ты не спасешь, а, наоборот, погубишь, нарушь, Фирсов!

Тема старая, избитая, давным-давно навязшая в зубах.

Однако вот ведь какая штука: Фирсова и Томковича обвиняли не в том, что они нарушили должностную инструкцию. Их обвиняли в хищении государственных средств, совершенном путем приписок. В нарядах, по которым платили временным рабочим, записывали и такие работы, которые те не выполняли. Скажем, на очередном субботнике воркутинцы безвозмездно убрали территорию стройки, а приписали эту уборку шабашникам. Чтобы побольше им заплатить.

Приписка? Явная, очевидная. Против этого ни Фирсов, ни Томкович не возражали.

— Да, — говорили они, — мы приписывали. Но какой еще был у нас способ заплатить временным рабочим столько, сколько стоила их тяжелая, изнурительная и опасная работа?

И ведь правда: никакого другого способа у Фирсова и Томковича не существовало.

Заранее установленные нормы, расценки не в состоянии были предусмотреть, сколько должен стоить четырнадцати — шестнадцатичасовой рабочий день в особых, чрезвычайных условиях.

Только сам хозяйственник лучше всех других может иной раз решить, как и сколько надо заплатить за результаты такого труда — чтобы и рабочего не обидеть, и государству не причинить вреда.

Однако давным-давно известно, тоже писано-переписано, что многочисленные нормы и расценки не разрешают хозяйственнику самому это решать. Связывают его по рукам и ногам.

Потому что, если заранее, на все случаи жизни, хозяйственника не проконтролировать, не ограничить, не связать по рукам и ногам, он же обязательно станет жуликом. Известное дело!

Результат, правда, очень часто получается совсем обратный. Стремление не допустить жульничества и превращает хозяйственника в жулика.

Если нельзя честно, прямо и открыто заплатить работнику столько, сколько заслуживает его труд, то приходится обманывать, ловчить, создавать липу, приписывать ему уборку территории, которой тот ни во сне, ни наяву не занимался.

Вот и получается, что призыв «Фирсов, спасай!» означал не просто: «Нарушь, Фирсов!» Он означал еще: «Фирсов, обмани!»

Обмани, слукавь, припиши! Займись, короче говоря, тем, что закон наш считает преступлением. И правильно считает, потому что приписки — это постыдный, недопустимый обман государства.

Но скажите: как, каким еще способом Фирсов и Томкович могли бы спасти государству те 8—10 миллионов рублей, в которые, по подсчету Воркутинского горисполкома, обошлось бы разрушение строящихся в городе важнейших объектов?

Как? Каким чудом?

Из письма Э. Д. Фирсова, О. И. Томковича и других обвиняемых министру угольной промышленности СССР.

«...Прямые виновники брака во главе с бывшим начальником СУ-4 Редькиным, находясь на ответственных постах в комбинате «Печоршахтострой», приняли все меры для уменьшения суммы выявленного брака... И вот мы пытаемся доказать свою невиновность, но безрезультатно... Никто не хочет вникнуть в суть дела, хотя все понимают, сочувствуют и знают, что мы никакие не расхитители... Нами собраны неопровержимые материалы, и стоит только с ними ознакомиться, как любой человек убедится в нашей невиновности. Но куда бы мы ни обращались, никто в суть дела не вникает. А пользуется лишь информацией тех людей, которые являлись виновниками крупномасштабного брака... А отписки от них, что мы подследственные и обвиняемся в хищении государственных средств, производят магическое действие. Просим вмешаться и восстановить истину и справедливость...»

Свой редакционный день я начинаю обычно с читательских писем.

Их бывает много, даже очень много. Письма разные: робкие, сердитые, вежливые, ругательные, настойчивые, деликатные...

Но вот что я заметил: самая первая, самая главная просьба, которая звучит почти в каждом письме, — это даже не просьба о помощи. Часто люди понимают, что редакция сама, своими силами, решить их дело не в состоянии, что вопрос выходит за рамки компетенции газеты и журналиста.