Чтение онлайн

Уместно отметить, что такая политика Порты в отношении Дагестана не стала препятствием на пути очередного нашествия Надир-шаха. Последний (четвертый) поход Надира, предпринятый в плоскостные районы, угрожал не только дагестанцам, но и южным границам России. Предупреждая своевременно об этой опасности, В.В. Братищев предлагал предпринять «при Кизляре крепчайшие осторожные меры и содержать эндиреевских и аксаевских владельцев в порядочном состоянии». [769] Между тем неоднократные обращения кизлярского коменданта В.Е. Оболенского к астраханскому губернатору В.Н. Татищеву о необходимости прислать новые подкрепления остались без последствий. Малочисленность кизлярского гарнизона сковывала действия местного командования, что определило непоследовательность внешнеполитической ориентации отдельных владетелей и старшин.

Пользуясь этим, Надир-шах предпринял ряд военных и дипломатических акций, стараясь прервать процесс укрепления пророссийской ориентации населения Дагестана и вынудить горцев подчиниться себе. Несмотря на зимнюю пору, б января 1745 г. со значительными силами он выступил из Дербента. В течение нескольких дней аулы Карабудахкент, Губден, Отемыш и Бойнак были разрушены, их жители уничтожены или репрессированы, а 100 тыс. голов скота доставлено в иранский лагерь, чему «шах персидский стал очень рад». [770] Окрыленный этим успехом, шах задумал повторить карательную экспедицию на Сулак, Табасаран, Куру и Кайтаг, чтобы «разорить все, что только было возможно и что уцелело от предшествующих его походов». [771] Но, как и следовало ожидать, в обстановке подъема освободительной борьбы и дальнейшего сближения Дагестана с Россией эти попытки были обречены на провал. Укрепившись в заранее подготовленных местах, горцы нанесли захватчикам очередное поражение. Попытки подкупа местных владетелей и провоцирования их против России имели тот же финал.

Оказавшись в политической изоляции, шах пытался укрепить свои позиции сменой своих ставленников. Из-за подозрений в тайной измене он лишил шамхальского титула Хасбулата, утвердив на его место Эльдара, но тот оказался политическим банкротом ввиду недовольства своих подданных и стал искать возможность перейти под покровительство России. «Но сей (Эльдар. – Н. С.) подвержен был опасности, – пишет о нем Лерх, – ибо говорили, что лишь только персияне отсюда удалятся, то он будет татарами (кумыками. – Н. С.) убит; чего ради, оставив Тарку, поехал он к нам». [772] Не дало ожидаемого эффекта и назначение уцмием Кайтага кубинского владетеля Гусейн Али-хана. Касаясь бесперспективности этого назначения, Лерх подчеркивает, что прежний уцмий Ахмед-хан, которому исполнилось около 80 лет, «находился в беспрестанных спорах» с шахским ставленником и изгнал бы его немедленно, «когда бы только персияне оттуда удалилися, потому что он гораздо его сильнее». [773]

Одновременно шах пытался продлить свое пребывание в Дагестане путем укрепления Дербента, куда он перенес ставку в январе 1745 г., но фактически вынужден был признать банкротство своей политики и возрастающее влияние политики Петербурга. Так, обращаясь однажды к захваченным в плен горским старшинами, он заявил: «Бездельники вы, когда я к вам в Дагестанию прибуду, тогда вы мне верными себя показываете, почитаете меня хуже бабы, разве вы не видите андре-евцев и аксаевцев, что живут они у российской Государыни в подданстве, однако верности своей не нарушают и почитают ее, а вам разве кроме моего владения разорить некого, а ежели жилище разорять а оттого себе добычи и славу получать, то пойдите де на мое место и разоряйте… Кабарду и Калмык» [774] (подданных России. – Н. С.).

Таким образом, несмотря на все старания, Надиру и на сей раз не удалось ни покорить народы Дагестана, ни восстановить их против России. Наоборот, желая избавиться от иранского гнета, они охотно переходили под ее покровительство. Касаясь настроения жителей Дагестана и других областей Кавказа, оказавшихся под ярмом иранского владычества, В.В. Братищев особо подчеркивал: «Здешний народ всякого звания с вожделенною радостию пришествия российских сил ожидает в уповании, яко б тем способом от тиранских надыровых рук единожды избавиться». [775] Пограничные российские власти также доносили, что «усиление российских войск в Кизляре даст возможность склонить горские народы к России». [776]

Учитывая значение Дагестана в своей восточной политике и стремление его народов избавиться от иранского гнета, с начала 1745 г. царское правительство осуществило ряд мер для усиления здесь своего влияния. Взамен безынициативного астраханского губернатора В.Н. Татищева сюда был направлен опытный в обращении с горскими народами князь В.В. Долгорукий с устным предписанием привести их в подданство России. Для дипломатического давления на шаха в Дербент отправился искусный в восточных делах дипломат М.М. Голицын. Для усиления российского командования в феврале 1745 г. в качестве командующего войсками в Кизляр был возвращен опытный во взаимоотношениях с кавказскими горцами сподвижник Петра I генерал-майор Д.Ф. Еропкин [777] . В создавшихся условиях правительство сочло целесообразным вновь «ввести в жилище андреевския и аксайския войска тайно». С этой целью из Астрахани в Кизляр были переведены б драгунских полков, 2 пехотных полка и 1 драгунская рота. [778]

Влияние России усиливалось и тем, что часть российских войск, находившихся в Кизляре, вместе с гребенскими и терскими казаками была расквартирована по р. Койсу для наблюдения за передвижением иранской армии. Шаги, предпринятые Петербургом, способствовали стабилизации положения и позитивно сказались на настроении местного населения, укрепляя его готовность к борьбе против шахских карателей.

Это же способствовало тому, что четвертый поход Надир-шаха, как и предыдущие три похода (1734,1735,1741 г.), закончился полным провалом. «Многократные кровавые походы в Дагестан шаха Надира для наказания непокорных владетелей и горцев, – писал Неверовский, – только на время смиряли хищных лезгин. – Когда же в 1741 г. шах Надир в походе своем на Аварию потерпел поражение при Чохе, в Андалалском обществе, и принужден был отступить в Кази-Кумух, тогда власть персиян на Кавказе была сильно потрясена, и страх, внушенный Надиром, начал исчезать. Во время последнего похода Надира в 1744 г. уже немного владетелей являлись к шаху с покорностью». [779]

В марте 1745 г., не добившись своих целей и на этот раз, потеряв большую часть вновь укомплектованной армии, Надир-шах отступил в глубь Ирана, надеясь взять реванш в продолжении войны с Османской империей. [780] «Победитель Великого Могола, – пишет Соловьев, – не мог ничего сделать лезгинцам и с радостью должен был схватиться за предлог окончить тяжкую и бесславную борьбу, начавши новую войну, более легкую и выгодную». [781]

Военные действий между ними возобновились летом того же года и завершились новым поражением османских войск под Ереваном в августе 1746 г. В ходе очередного конфликта обе стороны были крайне обескровлены и искали мирного исхода на взаимно приемлемых условиях. Такой основой для них послужил подписанный 4 сентября 1746 г. мирный договор, который возвратил соперников к границам Касре-Ширинско-го соглашения 1639 г.

Этот договор, признававший формально независимость Северо-Восточного Кавказа от договаривающихся сторон, допускал на деле немало возможностей для вмешательства их во внутреннюю жизнь народов региона. В частности, в IV пункте трактата оговаривалось, что «народ лезгинской и другие находящиеся в тех краях вольными имеют остаться… в их правление и дела не вступаться, а буде против Блистательной Порты или против персицкого государства какое их неприятельское намерение откроется, то по сношению обеих сторон вольно по вине их наказать». [782]

Эта возможность совместных действий воспринималась некоторыми современниками как свидетельство антирос-сийских настроений иранских и османских правителей, непосредственно затрагивающих интересы и безопасность народов региона, в том числе и Дагестана. Так, 4 декабря 1746 г. канцелярия Донского войска на основе сведений, полученных от посланных в Крым и Азов лазутчиков, сообщила о том, что «турецкий султан с шахом персицким мир заключили и подлинным намерением между собой утвердились: шаху идти будущею весною к Астрахани, а султану турецкому отправить для взятия Азова к тамошним местам войски». [783] Для решения этой задачи шах рассчитывал использовать в своих интересах агрессивный настрой крымского хана Селим-Ги-рея II, надеясь столкнуть его с Россией. «Прибыли от персидского шаха к хану крымскому послы, – доносил 27 апреля 1747 г. кизлярский комендант А.П. Девиц, – чтоб он, хан, своим войском шел вспоможение персицкому шаху для разорения российских народов». От себя генерал особо добавил, что «оныя известия заподлинные». [784]

Приведенные свидетельства подтверждают, что шах не отказался от притязаний на кавказские земли, особенно на Дагестан, даже тогда, когда его империя оказалась на грани распада. Более того, по сообщениям осведомителей из Дербента и Эндери, в апреле 1746 г. шах вызвал в Исфахан шамхала Эльдара, подверг его пыткам и, когда тот пришел в себя, приказал с 30-тысячным войском идти в Дагестан, разорить всех дагестанских владетелей, арестовать и отправить под конвоем к нему Хасбулата или его «убить и голову прислать». Эльдар, выразивший сомнение в возможности выполнить этот приказ, снова был закован в цепи и брошен в темницу. «Я де зарекался в Дагестан ходить, – заявил шах перепуганному Эльдару через трое суток, – а ныне де… сего мая неотменно буду в Дагестанию и везде дагестанских жителей в конец разорю и дома их сожгу». [785]