Чтение онлайн

Он, наверное, так шутит. Какой вдруг — бить? За всю дорогу от Кексгольма никого из рекрутов не били. Ну так, разве что пару раз. Меня вон после той неудачной шутки да еще пару остолопов, когда сани из ямы вытаскивали. Так их же за дело, у них же руки из задницы….

— Эта, Ефим! А сколько меня оглашенным держать будут и почему сразу крестить нельзя? Когда крещение-то?

— А крещение, брат, примешь после присяги. Потому как матушка-императрица указ такой издала — всякий иноверец, переходящий в веру православную — получает отсрочку от рекрутской повинности али вовсе очередь свою другому передает. Ну там еще есть всякое, по мелочи, вроде как податей нет на тот же срок и еще какие поблажки, но в том я не шибко разбираюсь. Но суть в том, что после той твоей шутки Фомин думает, что ты просто от службы государевой уклониться хочешь.

Вот это да! Отсрочка от армии? Ну и создал я себе репутацию! Сначала в драке сдачи не дал, теперь вот за уклониста считают… Отлично себя поставил, прям герой! Теперь, небось, всю службу буду выгребные ямы чистить! Кстати, а они тут у них есть, ямы-то? Мы-то всю дорогу по-большому все как-то в сугробы ходим да снегом подтираемся, уж извините за такую интимную подробность.

Ефим тем временем продолжил:

— Присягу примешь под мое поручительство. После крещения примешь повторно. Да и я повторно присягать буду, когда мне галуны капральские в полку дадут. Положено тут так — присягаешь заново роду войск, куда служишь, потом при каждой смене чина на чин присягаешь, ну ты понял. Пока ты оглашенный — я твой восприемник. Вроде крестного получаюсь. Буду учить тебя молитвам и всему прочему, что православный знать должен. Осознал?

Я молча кивнул. Ефим одобрительно крякнул.

— Далее, смотри какая штука выходит. С происхождением твоим, значит. Ребята шепчутся, что ты байстрюк. От кого-то дворян нагулян да пристроен жить в теплое место. Потому и воспитание у тебя не крестьянское, и говор нездешний. Но потом что-то пошло не так и вот ты в солдатах Не вздумай подтверждать эту догадку ни словом, ни еще как. Понял? Потому как, опять же, Фомин решит, что поблажек требуешь или еще как уклониться хочешь. Служи как все, служи лучше всех. А если ты и правда от кого из благородных если вдруг тебя родитель твой в гвардейцы приедет забирать — ты к его приезду должен быть справным солдатом. А не забитым замухрышкой каким. Усек?

— Так это, Ефим! Ты ж говорил, бить меня будешь! Как я смогу не быть забитым, если сам говорил что бить будешь?

— А ты смоги. Надо смочь.

Да ну, он просто стращает, небось. Нормальный же мужик, и говорит спокойно. Хотя… с таким же спокойным выражением лица он мне тогда в лоб засветил. Вообще в лице не переменился…

За таким вот разговором у меня напрочь вылетело из головы видение мужика из электрички.

Этот бесконечный зимний поход по заснеженным просторам наконец-то закончился. Мы шли около двух недель. Все это время какой-либо бани не было, умывались снегом или холодной водой на постоялых дворах. В плане естественных надобностей — тоже не фонтан. Туалетной бумаги нет и не будет, задницу подтирать приходилось, извините, снегом. Многие рекруты заболели. Человек двадцать оставили по дороге. Из тех, кто дошли до Луги около половины надсадно кашляли.

Нас определили в часть города, которую можно было бы назвать военным городком. Длинные ряды деревянных ангаров, очень похожих на конюшни. Сейчас их использовали как казармы для рекрут. Площадь-плац — это для всяких торжественных построений и шагистики. Экзерции, если по-местному. А еще тут есть баня. Ну как — баня? Большое помещение, слегка теплое от одной печки, зато с кучей теплой воды, согретой в большом медном чане. Попариться в такой бане нельзя, но помыться теплой водой — можно.

Фомин огласил распорядок: сначала баня, бороды и усы сбрить, исподнее постирать. После бани нас осмотрит батальонный врач. Лекарь, как его тут называют. После осмотра распределят кого куда и сразу же приведут к присяге. Потому как пока не присягнул — ты посторонний человек для полка. А зачем оно надо — на посторонних еду тратить да спальные места предоставлять? Живут тут небогато, каждую крошку считают.

Помыться после такой дороги — это, скажу я вам, большое счастье. Парилки тут нет, конечно, о чем ребята из отряда изрядно ворчат, но вода согрелась хорошо, по ощущениям — градусов семдесят. А вне помывочной — прохладно. Но если сразу насухо вытереться — то терпимо. Мыла нет, есть зола, песок и какой-то странный порошок, который посыпают на вихорку, чтобы оттереться. Мылится плохо, но зато можно хорошо себя почесать. Грязи с себя смыли много. Казалось, что "кусками отваливается" — это совсем не аллегория.

Пока мылись да отпаривались в теплой воде — обратил внимание на тела других ребят. Мда… щуплые, тощие, ребра торчат. Руки жилистые, ноги у кого-то уже с вздутыми варикозными венами. На спинах у многих шрамы, следы давнишней порки. Ладони ребят напоминают лопаты. Пальцы толстые, мозолистые. Такие я в нашем времени в основном у сварщиков видел. И едят они, видимо, весьма плохо. Лишнего веса и каких-либо мышц нет ни у кого. Исключение — Ефим. Вот он похож на качка, очень развитая мускулатура. Плечи, предплечья, бицепцы, трицепсы, как там оно называется не знаю. Ну вылитый Шварнцеггер в молодости. Только ноги обычные, да ряха рязанская. Круглая, да нос картошкой. Ну да у меня тоже есть чем похвастаться. В парилке выяснилось, что у меня самые развитые и мускулистые ноги из всего отряда. Прям аж гордость взяла. Все-таки футбол дал о себе знать.

На бритье пришло два армейских цирюльника. Ну и тот парень, что в Кексгольме кожевенником работал — достал откуда-то из своего мешка опасную бритву. "Аглицкая!" — гордо так похвастался. Интересное дело — затачивали бритву об ремень. Прям так брали кожаный пояс, натягивали в струну и правили лезвие, потом брились. Так быстрее и удобнее. Побрили и меня. Мне повезло — меня и Ефима брил кожевенник из Кексгольма. Спокойно, аккуратно, я даже и не задумался что какие-то проблемы могут возникнуть. А вот те ребята, которых брили цирюльники — вот им было тяжко. Лица красные, все в ссадинах и порезах, да будто наждаком выскобленные… Мда, бритье тут, оказывается, та еще процедура. А что делать? За бороды налог берут. А солдатам бороды так и вовсе не положены. Одна радость — щетина до трех дней тут считается побритостью. Так что морды к следующему бритью зарастут. Ну а мне надо срочно придумать какой-нибудь магарыч кожевеннику, чтобы бриться только у него. А в идеале — самому бы раздобыть опасную бритву. Аглицкую, ага.

Брили, кстати, только лицо и шею. Волосы трогать не стали. Тут солдаты носят волосы ниже плеч, забранные в хвост или в косу. А потом присыпают золой и какой-то пудрой.

— Зачем? — спросил я и показал вопросительно на одного из артельщиков, который на свои свежепомытые и расчесанные вихры аккуратно, деревянной расческой наносил смесь пудры и золы.

— От вшей помогает.

— А налысо побриться?

Ефим изумленно посмотрел на меня, а потом вдруг хлопнул себя по лбу.

— А, ты ж не стрелял еще из мушкета. Ну ладно. Прижжет тебе кожу порохом горелым пару раз — поймешь. А пока смотри да мотай на ус.

Медосмотр был короткий. Выстроили нас нагишом в ряд, врач лет сорока от роду прошел вдоль строя, посмотрел на руки, колени, постучал по груди. Послушал дыхание через деревянную трубку. Где-то половину из тех, кто кашлял — вывел из строя. И еще одного парня из другой артели — его сразу выставили в сторону от всех. Доктор поставил диагноз как приговор — сифилис. Я вздрогнул, аж мороз по коже. Это как так?

— А вот так. Все, закончилась для парня служба. Да и жизнь тоже, наверное — Ефим был категоричен.

Да уж. Вот так вот запросто — сифилис. В одном строю с остальными. А мы с ним из одного котла ели, да и мылись вместе… А сколько тут еще разных болезней? Я украдкой осмотрел строй голых мужиков заново. И новым взглядом отмечал следы от когда-то перенесенной оспы, зарубцевавшиеся язвы от лишая на поясницах… Интересно, от скольки болячек я привит? Вроде мама постоянно в поликлинику таскала, все эти БЦЖ и прочее у меня сделаны…

После медосмотра нас осталось около сорока человек. И это от всей той толпы, что вышла из Кексгольма. Не знаю сколько точно, но колонна большая была, иногда растягивалась метров на двести.