Чтение онлайн

Мои колени подгибаются, и это единственное, что удерживает меня от падения на пол. Мягкий шепот голоса Офелии, говорящей… говорящей… что она говорит? Я плохо ее слышу, так как боль подавляет другие мои чувства. Жгучая агония разливается из того места на моей шее, где медленно высвобождается сера. Рвота угрожает проложить дорожку к моему горлу. Я стискиваю зубы и сдерживаю ее ничем, кроме желания не показывать, как это чертовски больно.

После того, что кажется вечностью, голос Офелии доносится до меня снова, на середине того, что она говорила.

— … всегда мечтала, чтобы кто-нибудь пришёл за мной, и всегда этого боялась. У меня никогда не было дочери. И да, я понимаю, что ты не хочешь считать себя моей.

Желчь застилает мне горло. Язык распухает. Все кончено? Нет. Её пальцы всё ещё прижаты к моей шее, скользят в крови. Её становится больше — она покрывает мою кожу, и влажная ткань туники липнет к верхней части спины.

— Чем больше времени мы проводим на этой земле, тем больше понимаем, что мало что находится под нашим контролем, — продолжает Офелия.

Мое тело слегка покачивается, и я чувствую, как с моих рук капает еще больше крови там, где ногти, наконец, прорвались сквозь кожу. Я не могу упасть в обморок здесь, говорю я себе. И все же я не совсем помню, как эта штука оказалась внутри меня с самого начала. Я знаю, что не стояла, а лежала.

— Покой не для таких, как ты, Кайра. Кэдмон знает это. Я знаю это. С тем, что ты можешь сделать, с той рукой, которую тебе протянул мир, ты всегда должна делать больше, чем просто убегать от ответственности.

Ответственности? Желание повернуться и влепить ей пощечину нарастает подобно приливной волне. К сожалению, даже когда желание набухает, оно разбивается о скалы, которые не дают ему нанести какой-либо ущерб, и я остаюсь там, где я есть. Зрение все темнеет, мое тело полностью выпрямляется, когда боль пронзает меня насквозь.

Как будто она наконец — к счастью — почувствовала мои судорожные мучения — Офелия становится осторожнее: её пальцы нежно скользят к шее, ноготь поддевает камень, и, наконец, эта проклятая штука выходит. Все её попытки — подковырнуть, расшатать — окупаются. Камень выскальзывает из моей кожи, и почти сразу следом приходит тепло — разливается от раны на шее по всему телу, растекаясь по конечностям.

Изображение комнаты снова оживает, и я снова могу видеть — по-настоящему видеть. Я моргаю и хмурюсь. На самом деле, мое зрение намного лучше, чем когда-либо. Отслаивающиеся обои, которые когда-то были плоским гротескным рисунком, превращаются в тысячи крошечных волокон, вплетенных друг в друга и растянутых в материал, покрывающий стену. Я могу точно определить каждую отдельную трещину и древесину за ней, покрытую глубокими бороздками.

Медленно, сбитая с толку странными ощущениями, пронизывающими меня, и осознавая, что моя собственная кожа срастается и заживает гораздо быстрее, чем когда-либо прежде, я поворачиваюсь лицом к женщине за моей спиной. Ее пальцы покрыты кровью, но она не двигается, чтобы вытереть их.

Если раньше я этого не замечала, то теперь я вижу мягкие следы макияжа на ее коже — покрывающие… как я понимаю, больше морщин. Гораздо больше, чем я когда-либо замечала раньше. Пудра нанесена легким слоем, но все еще присутствует, и она больше не маскирует тени под глазами Офелии или ее запавшие глазницы. Ее губы, когда-то полные, теперь, как я понимаю, сухие и потрескавшиеся под слоем какой-то глянцевой помады.

Впервые я вижу. Увидеть все это так, как я не видела уже десять лет, так, как я забыла, что это возможно. Это заставляет мою голову пульсировать от всей информации, которая сразу обрушивается на меня.

— Я сделаю все возможное, чтобы не стать тобой, — ловлю я себя на том, что говорю.

— Ты же не это имеешь в виду, — говорит она со вздохом, как будто эти слова настолько очевидны, что она раздражена, что вообще должна их произносить.

Я смотрю на нее, и когда мои глаза встречаются с ее, я повторяю на выдохе. — Чего бы. Это. Ни стоило.

Ее губы приоткрываются, а глаза сужаются. — Кайра. — Она произносит мое имя, как мать, готовая отчитать непокорного ребенка, но я не ребенок и не была им очень долгое время.

— Я серьезно, — говорю я спокойным тоном. Я не чувствую необходимости кричать. Если я сделаю слова громче, они не станут правдивее. — С меня хватит.

Брови Офелии хмурятся, а губы изгибаются. — Что ты…

— Я устала позволять всем остальным принимать решения за меня, — говорю я. Меня пробирает какой-то озноб. Он начинается на кончиках моих пальцев и медленно ползет вверх по рукам, по костяшкам пальцев к запястьям.

— Я думаю, мне потребовалось так много времени, чтобы понять, что на самом деле я никогда не делала выбор для себя, — продолжаю я. — Я не выбирала, чтобы родиться…

Офелия усмехается, резкий сардонический смешок вырывается из ее горла, когда она прерывает меня. Она закатывает глаза, а затем машет рукой, хмурый взгляд и замешательство немного разглаживаются. Одного взгляда на ее лицо. Этого достаточно, и я знаю, что она не понимает, что я имею в виду. Затем она заговаривает, и мое предположение подтверждается.

— Ты не выбирала родится? — Она снова качает головой. — Ты все равно извлекла из этого пользу. Тебе были предоставлены возможности, за которые другие готовы были бы убить.

Я наклоняю голову набок и мгновение смотрю на нее. Она не поймет. Неважно, что я говорю или делаю. Возможно, я только сейчас это осознаю, но есть люди, которых ты ни в чем не сможешь убедить. Они всю свою жизнь будут верить, что небо фиолетовое, и нахуй любого, кто скажет иначе. Я знаю это… Но каким-то образом мои следующие слова все равно вырываются наружу.

— Если бы тебе сказали, что ты можешь потерять либо правую, либо левую руку, что бы ты выбрала? — Внезапно спрашиваю я.

Офелия моргает. — Прости? — По ее тону можно предположить, что она думает, что я сошла с ума.

— Произошел несчастный случай, и ты должна отдать одну руку. Какую ты выбирешь, правую или левую? — Я спрашиваю.

Она делает паузу, но через мгновение отвечает. — Левую.

Я киваю, ничуть не удивленная. Она правша. Следовательно, ее выбор имеет смысл. — Хорошо, тогда, по твоему собственному выбору, ты лишаешься левой руки. Ты согласна?

Офелия хмурится. — Это смешно, — огрызается она.

— Ты лишаешься левой руки, — повторяю я. — Ты согласна?

— Да, черт возьми, — кипит она.