Чтение онлайн

Она жила своей собственной, кошмарной жизнью — извивалась по стенам, сливаясь с рунами в безумном танце. То превращалась в оскаленную волчицу, бросающуюся на невидимого врага, то в испуганную девочку, прижимающую руки к груди, то в нечто невообразимое — с непомерно длинными пальцами, сгибающимися под неестественными углами, и зияющим ртом во всё лицо. Иногда тень застывала, будто прислушиваясь, а затем резко дергалась, как будто что-то рвало её изнутри.

— Она удерживает их, — прохрипел Седой, приблизившись к ней вплотную. Его голос звучал так, будто слова проходили сквозь толщу пепла.

— Кого? — спросил я.

Но я уже знал ответ.

Потому что увидел.

За её спиной, в самой глубине комнаты, зияла дыра.

Не дверь. Не проход.

Разрыв.

Чёрная, пульсирующая рана в самой ткани мира, края которой медленно шевелились, как запёкшаяся плоть. И сквозь неё — сквозь эту язву реальности — что-то смотрело.

Не глазами. Не взглядом.

Просто было.

И знало, что мы здесь.

— Мать… — прошептал я, шагнув вперёд, рука дрогнула, протягиваясь к ней сквозь липкий, тяжёлый воздух.

Её веки дрогнули.

Она очнулась.

Каждый нерв в моем теле взвыл от боли, когда я увидел ее – настоящую, живую, искалеченную годами заточения. Серебряные волосы, точь-в-точь как мои, спутались в липкий колтун черной крови, запекшейся на лбу. Цепи, словно живые, извивающиеся змеи, впивались в плоть, пульсируя адской болью.

Ее глаза распахнулись – и башня содрогнулась от этого незримого удара.

Стены затрещали, будто кости великана, сломанные одним движением. Руны вспыхнули кровавым светом, закипая на камнях, как раскалённое железо. Воздух загустел, наполнившись запахом озона и чего-то древнего – тления веков, праха забытых богов.

То были не просто глаза.

То были врата.

Бездонные колодцы ночи, втягивающие в себя взгляд, заставляющие душу цепенеть. В их глубине мерцали искры – не отражения, не блики, а звёзды. Далекие, холодные, чужие. Как будто я смотрел не в лицо матери, а сквозь него – в иную вселенную, где законы нашего мира были лишь слабой тенью.

И там, в этой бездне, что-то шевелилось.

«Мирослав…»

Губы ее оставались недвижны. Голос звучал прямо в моей черепной коробке, опаляя нутро ледяным пламенем. Он не был ни тихим, ни громким – он просто был, заполняя собой всё, как вода, хлынувшая в лёгкие.

Я шагнул вперед, рука дрогнула в воздухе, почти касаясь её бледного, почти прозрачного лица…

Но в тот же миг тень на стене ожила.

Словно вырвавшись из каменного плена, она сорвалась вниз – черная, тягучая, с пальцами, вытягивающимися в бесконечные щупальца. Она ринулась между нами, превращаясь в непроницаемую завесу, в живую стену, сотканную из кошмаров.

– Назад! – взревел Седой, хватая меня за плащ и дёргая с такой силой, что ткань затрещала по швам.

Но было уже поздно.

Тень обрушилась на меня.

Не снаружи.

Изнутри.

Она ударила в грудь – не физически, а гораздо страшнее.

Мир раскололся.

Боль пронзила тело, как миллион игл, вонзающихся одновременно. Я не закричал – не смог. Горло сжалось, легкие отказались вдыхать. Перед глазами поплыли осколки – не стекла, не камня, а воспоминаний.

Видение:

Я стою на поле, но это не поле – это панцирь мира, сплетённый из костей. Миллионы черепов, уложенных в бесконечный, гибельный узор, их пустые глазницы обращены к небу, будто в немом вопросе. Их зубы сцеплены, как кольчуга, их лбы испещрены древними письменами – именами забытых, проклятых, растерзанных.

Над этим морем смерти кружат вороны. Но они – не птицы. Их перья – это пепел, их клювы – ржавые клинки, а в зеркальных глазах мелькают лица: старики, дети, воины – все, чьи души застряли в их черных зрачках.

И в центре – мать.

Но не измученная пленница башни. Богиня.

Она юна, ее кожа светится, как молодая луна, а волосы струятся живым серебром, переливаясь, словно северное сияние. Ее платье – само ночное небо, сотканное из звёзд и теней.

А вокруг – Берендеи.

Но не те, о которых шепчут в деревнях пугливые бабки.

Боги.

Их тела – древесные исполины, кожа – потрескавшаяся кора вековых дубов, а вместо волос – спутанные корни, впивающиеся в воздух, будто пьющие саму тьму. Их рога – ветви мирового древа, тянущиеся к небесам, покрытые рунами, которые горят изнутри.

Их глаза – жёлтые, как осенняя луна, но в них нет ни мудрости, ни милосердия. Только голод.

Они возлагают на нее длани – не руки, а ветви-щупальца, обвивающие её плечи, шею, запястья. И она...

Она поёт.

Ее голос – это ветер в листве, это треск костра, это вой волка в ночи. От каждого звука земля содрогается, трещины разбегаются по черепам, а затем...

Разверзается.

Бездна раскрывается под её ногами – не просто яма, а пасть, зияющая, бесконечная, из которой доносится шёпот миллиона голосов.

Я очнулся.

На коленях, содрогаясь, извергая из себя чёрную слизь – густую, как смола, живую. Она стекала по подбородку, капала на пол, и каждая капля шевелилась, словно в ней билось крошечное сердце.

А где-то в глубине сознания, будто отголосок, всё ещё звучал её голос.

– Он увидел, – прошипела тень, вновь застывшая на стене.

Её голос был как скрип ржавых петель на заброшенных вратах – звук, от которого сжимается сердце. Контуры её колебались, расплываясь в воздухе, словно дым, но глаза – два уголька ада – горели немигающим, ненасытным пламенем.

Мать смотрела на меня.

Не просто смотрела – впивалась взглядом, будто пыталась выжечь правду прямо на моей душе. Её лицо было бледным, как лунный свет на надгробиях, а в уголках губ дрожала тень – не та, что на стене, а её собственная, живая, измученная.

– Теперь ты знаешь, – её голос звенел хрустальным звоном разбитого колокола.

Каждое слово отдавалось болью – не в ушах, а в костях, будто кто-то водил по ним лезвием.

– Они сделали из тебя замок… – прошептал я, чувствуя, как "Лютоволк" задрожал в моей руке, словно живой, предчувствуя бой.