Чтение онлайн

В моей руке "Лютоволк" откликнулся на его слова. Сталь взорвалась ослепительным синим пламенем, озаряя комнату мертвенным светом.

Пламя лизало клинок, но не жгло — оно было холодным, как дыхание могилы. В его отблеске лица присутствующих исказились, обнажив черепа под кожей.

— Это значит, что князь использовал мою мать. Как ключ к своим грязным играм.

Слова падали, как удары топора по свежему дереву. Где-то в глубине сознания всплыли обрывки воспоминаний — женский голос, поющий колыбельную, и запах полыни, смешанный с медным привкусом крови.

Велена, словно окаменев, медленно кивнула, подтверждая мои самые страшные подозрения.

— Они... — её голос оборвался, словно зацепился за невидимую преграду, — они не убили её. Они... сохранили.

Велена сделала паузу, её пальцы судорожно сжали край стола.

— Твоя мать жива. Её заточили в самое сердце Чёрной Башни.

Воздух в избе вдруг стал тяжёлым, будто наполнился ртутью.

— Она — живой замок. Её плоть скована руническими цепями, её душа растянута между мирами, как паутина. Пока она дышит — врата закрыты.

Я почувствовал, как "Лютоволк" в моей руке взвыл — тонкий, пронзительный звук, больше похожий на крик, чем на звон стали.

— А теперь он боится... — продолжила Велена, — что ключ найдёт свой замок. Что сын придёт за матерью.

Я повернул клинок, и синее пламя вспыхнуло ярче, осветив ужас в глазах Святослава — но теперь в них читалось нечто большее, чем страх. Признание. Правда, от которой нельзя отвернуться.

За стенами сторожки завыл ветер — долгий, протяжный стон, будто сама земля скорбела о заточённой княгине.

Дождь обрушился с яростью, превратив мир за окном в бурлящую завесу воды. С каждой новой вспышкой молний стёкла оконных рам дрожали, будто в страхе, а потоки воды, стекающие по стенам, напоминали слёзы самого неба.

В тесной сторожке густо пахло мокрой шерстью и терпкими кореньями, что Марена щедро подбрасывала в ненасытное жерло печи. Огонь пожирал их с хрустящим шипением, выплёвывая в воздух горьковатый дым, пропитанный памятью веков — запахом костров, у которых когда-то клялись в верности целые роды.

Сизый дым лениво клубился под закопченным потолком, вырисовывая причудливые, ускользающие символы. То ли руны, то ли просто игра теней, но на миг мне показалось, что я различаю среди них очертания волчьей морды — той самой, что смотрела на меня из чёрных вод озера.

"Лютоволк", вытатуированный на моем бедре, затрепетал, словно живой зверь, почувствовавший добычу. Кожа под рисунком загорелась, будто кто-то провёл по ней раскалённой иглой, и я едва сдержал стон.

Я ласково провел пальцами по резному клинку, ощущая, как древние руны, выжженные под кожей, откликаются на его прикосновение волной обжигающего тепла.

— Расскажи о ней? — спросил я, не отрывая взгляда от лица изрезанного морщинами старухи.

Голос звучал чужим, низким, будто из глубины колодца. В груди что-то сжалось — не страх, но предчувствие. Я уже знал, что услышу. И боялся.

Марена, тяжело вздохнув, извлекла из-под лавки старый деревянный ларец.

Он был черным от времени, но на его потрескавшейся крышке четко проступал знак — переплетение волчьих клыков и древесных корней, точь-в-точь как на гарде моего меча.

— Княгиня Ирина — последняя кровь угасшего рода Белых Волчиц, — проскрипела она, с трудом открывая покосившийся ларец.

Внутри, на выцветшей бархатной подкладке, покоился серебряный обруч, испещренный вязью древних, давно забытых письмён.

— Её предки были хранителями врат, что разделяют и связывают миры, — продолжила старуха, проводя костлявым пальцем по обручу. Металл зашипел, оставляя на её коже красный след. — Не людьми, не богами — мостом.

Святослав, словно ужаленный, резко поднялся, с грохотом опрокинув ветхую скамью.

— Врат в Иной мир? Но это же…

— Не сказки, — оборвала его Велена, бросив на него испепеляющий взгляд.

В отблесках пламени её глаза казались бездонными, как ночное небо.

— Берендеи — не просто дикие звери. Они те, кто был здесь до нас. Те, кого мы предали забвению, — её голос стал глуше, словно доносился из-под земли. — Твоя мать... она последняя, кто помнил настоящие имена.

Я осторожно взял обруч. Холодный металл обжёг пальцы, но боль была странной, почти приятной, словно ласковый укус близкого существа. В ушах зазвучал далёкий звон, будто кто-то ударил по хрустальному кубку в глубине веков.

Где-то в глубинах памяти, словно из тумана, возникло смутное воспоминание – нежные женские руки, надевающие мне на голову что-то похожее, когда я был ещё ребёнком. Запах лаванды и полыни. Голос, напевающий колыбельную на забытом языке. И страх – не мой, а её, когда в дверях появлялись чужие тени...

— Князь использовал её кровь, чтобы навеки запечатать последние врата, — продолжала Марена своим скрипучим голосом.

Старуха поднялась, и её тень на стене вдруг вытянулась, приняв звериные очертания.

— Но печать держалась лишь до тех пор, пока она носила тебя под сердцем.

Она щёлкнула языком, и в этот момент обруч в моих руках вдруг ожил – древние письмена вспыхнули кроваво-красным светом, а по металлу побежали тонкие трещины, будто он вот-вот рассыплется в прах.

Внезапный порыв ветра с треском выбил рассохшийся ставень.

В образовавшемся проёме на миг мелькнула тень – слишком огромная и зловещая для человека.

— Они идут, — глухо произнесла старуха, не выказывая ни малейшего страха. Её мутный глаз отражал пляшущие тени, будто видел сквозь стены то, что остальным было не дано разглядеть. — Чувствуют, что ключ пробудился.

Я медленно поднялся, ощущая, как что-то дикое и древнее внутри меня отзывается на этот зов. Кости трещали, сухожилия натягивались, будто готовые в любой миг разорвать человеческую оболочку. "Лютоволк" тихо запел в ножнах, а руны на моих руках вспыхнули в унисон с его песней, выжигая на коже узоры, которые я видел лишь в смутных снах.

— Где Чёрная Башня?

Марена криво усмехнулась, обнажив почерневшие от времени зубы. Её пальцы, похожие на корни старого дерева, сжали край стола, оставляя вмятины в древесине.