Чтение онлайн

Е.Л. Фейнберг пишет: «Еще в 1937-38 гг., используя свой опыт работы с ожижением газов при низких температурах, Капица сделал важное техническое изобретение. Он создал так называемый турбодетандер, который позволял во много раз дешевле и эффективнее, чем общепринятым методом, получать из воздуха кислород, необходимый в больших количествах в металлургии («кислородное дутье»). Ему пришлось повести ожесточенную борьбу со специалистами в этой области, отстаивавшими свой традиционный метод. Разумеется, Капица победил. Было создано Главное управление кислородной промышленности, Главкислород, и Капица назначен его начальником, т. е. занял уже высокую государственную должность, почти наркома. Со всем этим связана значительная часть его переписки с членами правительства. Можно себе представить, как возрос его авторитет в глазах Сталина» [1999].

Нужно подчеркнуть, что у Капицы уже был важный прецедентный успех. После его письма Сталину уже через три дня был освобожден другой физик-теоретик с мировым именем, Владимир Александрович Фок, арестованный 12 февраля 1937 г. Немедленное освобождение означало, что Сталин лично прочел письмо и отдал команду отпустить Фока.

Теперь мы знаем точно: Сталин лично читал все письма Капицы. Об этом пишет его супруга, Анна Алексеевна Капица, ссылаясь на Секретаря ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкова (А.Капица, 1994]. Но на этот раз Сталин не спешил. Возможно, потому что против Ландау (в отличие от Фока), говорило его реальное участие в изготовленной Корецом листовке, где Сталин был назван фашистом. Однако все же для Ландау сразу были сделаны поблажки в режиме содержания (о чем уже упоминалось выше). По-видимому, они сыграли решающую роль, сохранив ему жизнь. Ведь Ландау вышел на свободу еле живой. Маловероятно, что он пережил бы более суровый режим и побои.

В.Л. Гинзбург вспоминает: «К тому же он говорил (в том числе мне лично), что был близок к гибели уже в тюрьме, так как не мог есть кашу, которая, видимо, составляла существенную часть тюремного рациона» [2003, С. 288]. Как пишет врач К.С. Симонян, лечивший Ландау: «Вообще к натуре Дау неприменимы категории и оценки инстинктов, как к обычным людям. Так, например, Дау был твердо убежден, что всякого рода каши так же несъедобны, как и опилки. Когда он находился в тюрьме, он медленно умирал с голоду, не дотрагиваясь до каши, которую ему приносили в камеру. Инстинкт самосохранения не срабатывал. Только вмешательство тюремного врача, настоявшего на смене пищи, помогло ему» [Симонян, 1998].

Прошел год без ответа из Кремля. Ситуация в стране и в НКВД изменилась. И Капица пишет второе письмо, на этот раз Председателю Совнаркома СССР В.М. Молотову (см. Приложение). Стиль тот же: «Товарищ Молотов!» — и так далее. И снова поражает своей разговорной простотой фраза: «Ландау дохлого здоровья, и если его зря заморят, то это будет очень стыдно для нас, советских людей». Капица пишет о сделанном им важном открытии в области абсолютного нуля температур и сообщает, что ему нужна помощь теоретика. В этом письме уже нет прямой просьбы об освобождении Ландау; по-видимому, Капица уже на это не рассчитывал. В письме содержится просьба об ускорении разбирательства в деле Ландау и об использовании головы Ландау для научной работы. Имелись в виду спецучреждения, известные по роману Солженицына «В круге первом» как «шарашки». Ландау был арестован, когда еще никаких шарашек не было. Поэтому в первом письме Капицы Сталину он не ставил вопроса о переводе туда Ландау. «Шарашки» появились после того, как 22 августа 1938 г. Сталин поставил Берия на должность первого заместителя наркома Ежова — с целью его последующей замены. Кстати, Берия был поставлен на место Фриновского, который лично подписал ордер на арест Ландау. Столь высокий уровень подписи был необычен. Сейчас он означал, что пересмотр дела будет особенно труден. «Шарашки» были созданы приказом Берия от 10 января 1939 г. об организации в НКВД Особого технического бюро. В такое учреждение в начале 1939 г. был переведен, в частности, Ю.Б. Румер, арестованный вместе с Ландау. Скорее всего именно получение Капицей информации о только что созданной спецтюрьме для ученых, в которой им дали возможность работать по военно-техническим заданиям правительства в гораздо лучших условиях, чем в обычной тюрьме, и побудило Петра Леонидовича снова попытаться спасти Ландау — хотя бы путем перевода в такое учреждение.

Немаловажный момент, который упускают из виду в книгах о Ландау. П.Л. Капица пишет не просто второе письмо в Кремль с напоминанием о своей просьбе. Он пишет Молотому после того как произошла смена руководства НКВД. Ведь Ландау был арестован при Ежове, и тогда же Капица отправил первое письмо в Кремль. Но в ноябре 1938 г. наркомом стал Берия, Ежов был отодвинут от руководства наркоматом, а в апреле 1939 г. он был арестован. Поняв, что настал благоприятный момент, Капица и пишет Молотову. Для современников перемены в НКВД, начавшиеся с 1939 года, были весьма существенные. По словам историка Е.А. Прудниковой, началась «бериевская реабилитация»: «…за 1939 г. было освобождено: из лагерей <в основном политических заключенных> 223 600 человек, а из колоний <в основном уголовников с малыми сроками> 103 800 человек. <…> А всего в 1937–1938 годах было осуждено за контрреволюционные преступления около 630 тысяч, так что по нашим прикидкам мы получаем следующее: до начала войны было освобождено около тридцати процентов заключенных в годы ежовских репрессий» [Прудникова, 2005. С. 125].

Реакция властей на письмо Капицы Молотову была положительной, и даже с превышением относительно его просьбы. Через несколько дней после отправки письма Капицу пригласили в НКВД к заместителю наркома В.Н. Меркулову. Присутствовал также Б.З. Кобулов (оба были расстреляны в 1953 г. как ближайшие сотрудники Берия). Дальнейшее описывается по устным рассказам самого Капицы. (Петр Леонидович умер в 1984 г., ничего на эту тему публиковать не мог, рассказывал только ближайшему окружению, в частности, Е.М. Лифшицу, от которого этот пересказ я раньше и слышал. Он совпадает с тем, что годы спустя было опубликовано в ряде книг, в частности, у Е.Л. Фейнберга [1998].)

«Когда он вошел в огромный кабинет, то <…> на отдельном столе лежали тома следственных дел Ландау и других. В разных местах они были проложены закладками, и Капице было вежливо предложено ознакомиться с материалом, чтобы убедиться, что Ландау действительно виновен. Но здесь проявился весь Капица — его мудрость и характер: он категорически отказался читать эти “Дела”. Никакие уговоры не помогали. Понятно, почему он так поступил. Во-первых, он, конечно, понимал, что пытками можно было выколотить из Ландау любое, самое нелепое признание, например, что он гитлеровский, или английский, или, скажем, боливийский шпион… Доказать, что это самооговор, было бы невозможно, но даже если бы <…> ему предъявили что-нибудь почти невинное, например, действительно добытые признания во вредительстве (дискредитация диамата и стремление разделить УФТИ на два института), о которых Капица, конечно, не знал, то он был бы втянут в нескончаемый спор о правомерности признания этого преступлением, о степени необходимого наказания и т. п. Все это сразу отпало благодаря твердости Капицы. Многочасовые уговоры не помогли. Но, очевидно, вопрос об освобождении Ландау уже был предрешен, и, разумеется, предрешен Сталиным. [15] Все кончилось тем, что Ландау был выдан Капице под его ответственность, под расписку» [Фейнберг, 1999. С. 291] (текст расписки см. в Приложении).

Итак, Капица не испугался риска «пойти на грозу» в 1938 и 1939 годах, поставить перед Сталиным вопрос об освобождении «врага народа», делать это не пресмыкаясь, а потом еще и напоминать, получив в ответ молчание.

Ландау всегда понимал, как многим он обязан Капице. И.М. Халатников пишет: «Капица не был особенно деликатным человеком, и иногда отпускал грубые шутки если не в адрес Ландау, то в адрес теоретиков вообще. [16] На ученом совете часто говорил: “Спроси теоретика и сделай наоборот”. Мне казалось, что подобные шутки недопустимы в присутствии Ландау, но Дау на них не реагировал, говоря: “Капица спас мне жизнь, поэтому я не могу на него обижаться” [Воспоминания…, 1988. С. 280]. Совсем иначе считала жена Ландау. Испытывая обиду к Капице — очевидно потому, что догадывалась, как он ее по-человечески оценивает — в своей книжке она написала: «Кентавр есть кентавр! [17] Получеловек, полускотина. С этим давно согласились все ведущие физики Советского Союза. Когда Капица писал свою статью о Ландау для сборника биографий Лондонского королевского общества, <…> меня наделил образованием пищевика, хотя я окончила университет» [Ландау-Дробанцева, 2000. С. 94].

Вышедшего из тюрьмы Ландау встретил его близкий друг Михаил Адольфович Стырикович (будущий академик-энергетик). Ландау, отпущенный на поруки, не был ограничен в передвижении. Вместе со Стыриковичем они поехали в Ленинград, и там Ландау остался на попечении сестры Софьи. «В Ленинграде в тихой обстановке забота сестры и друзей делали свое дело, и Дау стал постепенно приходить в себя. Вскоре он вернулся в Москву, начал работать <…>. Но его моральная твердость <…> осталась несломленной, и это проявлялось во многом. Например, в том, что он систематически переводил деньги находившемуся в ссылке Ю.Б. Румеру» [Воспоминания…, 1988. С. 228]. (Пройдет 10 лет, и Ландау откажется принять для временного проживания у себя в Москве сестру Софью с дочерью Эллой. Это приведет к их разрыву на пару лет. Разрыву, который Ландау удастся сгладить после больших усилий. Эту историю описала Э. Рындина [2004, № 7]; см. также Главу 8).

Об изменениях в Ландау после тюрьмы вспоминает Е.Л. Фейнберг: «Я никогда не расспрашивал Ландау о подробностях его ареста и пребывания в тюрьме. <…>. Но видно было, как он изменился, — стал тихим и более осторожным. Это был не только страх за себя, но и чувство ответственности перед Капицей, поручившимся за него. Что было внутри, я сказать не могу. <…> Могу только припомнить один эпизод, поясняющий кое-что. В 1947 г., когда уже развернулась антисемитская кампания («против безродных космополитов»), в газетах, что ни день, печатались статьи с “разоблачениями”, в частности, связывающие этот “грех” с “низкопоклонством перед заграницей” и “замалчиванием роли отечественных ученых”. В октябре в “Литературной газете” в таком “замалчивании” был обвинен В.Л. Гинзбург. Это грозило развернуться в кампанию с очень плохими последствиями. Было составлено протестующее письмо, которое стали подписывать физики-академики. Я пошел за подписью к Ландау. Он прочитал, задумался и сказал <…>: “Я, конечно, трус, но в этом случае, пожалуй, большой опасности нет”. И, подправив кое-что в тексте, подписал. Замечу, что другой физик, тоже отсидевший в конце 30-х годов некоторое время в тюрьме, долго убеждал меня, что он не боится подписать, вилял, но не подписал. До своего тюремного опыта Дау, я уверен, не назвал бы себя трусом» [Фейнберг, 1999. С. 292].