Чтение онлайн

– Неплохо, – одобряюще кивнул папа. – Ну, снимем пробу с коньяка…

С прогулки вернулся дед с кипой свежих газет под мышкой, прищурившись, спросил:

– В шахматы играешь?

– Немного.

– Партию?

– Можно, – охотно согласился Сергей.

Они ушли в комнату, оттуда доносились приглушенные голоса.

– Не верю я этим новоявленным демократам, – говорил дед. – Жулики они. Вот увидишь: последнее разграбят.

– Все равно надо что-то делать, – отвечал Сергей. – Нельзя постоянно отгораживаться от мира, жить в эпохе дефицита…

Через сорок минут стороны согласились на ничью.

– Хорошо играет, – удовлетворенно отметил дед. – Молодец. Наконец настоящего мужика привела, а не пацана сопливого…

– Главный тест ты прошел, – смеясь, шепнула я Сергею.

– Немного поддался, – признался он. – Я же кандидат в мастера.

За последние дни бабушка сильно осунулась, похудела, некогда округлые румяные щеки побелели и ввалились. Но уверяла, что чувствует себя гораздо лучше.

– Знаешь, – сказала я, – мы с Артемом расстались. Я полюбила другого.

И приготовилась к охам и стенаниям, но бабушка только кивнула и спокойно проговорила:

– Мама рассказывала. Что ж, тебе виднее. Выглядишь счастливой.

– Я счастлива, – призналась я. – Мне хорошо, как никогда… Сережка такой замечательный… Тебе он понравится.

– В добрый час, – сказала бабушка и зачем-то перекрестила мне лоб.

Я вернулась домой, собрала часть вещей в сумку. Мне предстояла последняя ночь на своей старой кровати. Последняя ночь перед началом новой, счастливой жизни.

Телефонный звонок разбудил в шесть утра. С трудом продрав глаза, приготовилась разразиться бранью в адрес «ранней пташки», взяла трубку.

– Вас беспокоят из пятьдесят первой больницы, – отчеканил бесчувственный, как автомат, женский голос. – Соколова Евдокия Степановна кем вам доводится?

– Бабушкой, – пробормотала я, ощутив неприятный холодок.

– Час назад она скончалась от остановки сердца.

Я сидела на опустевшей кухне. Тупо смотрела на уголок между плитой и мойкой, где обычно хлопотала бабушка, и никак не могла поверить, что больше она никогда не зайдет в эту дверь, не загремит кастрюлями, не заворчит привычно. Ее синий в белый горошек фартук еще висел на крючке, пара стоптанных туфель притаилась в прихожей, а из платяного шкафа не выветрился горьковатый запах простеньких духов. Все по-прежнему. Так же чирикают за окном воробьи, мерно капает подтекающий кран, где-то работает радио. Ничто не изменилось в мире, только Евдокии Соколовой в нем больше не было. Я обижалась на нее, мы ссорились, я даже кричала, я бывала не права… Я не помню, когда последний раз говорила ей, что люблю, и говорила ли это вообще когда-нибудь. Не знаю почему. Почему подчас обидные слова проще выплеснуть наружу, выплюнуть, как жвачку, а добрые прячутся глубоко внутри и прорываются лишь в самые трудные минуты, порой когда слишком поздно? Почему не наоборот? Я уронила голову на руки от сознания невозможности ничего изменить. Но тотчас сказала себе, что должна взять себя в руки и быть сильной ради мамы и Георгия.

Через две недели после похорон объявилась тетя Соня. Мы сообщали ей о бабушкиной смерти, она долго охала в трубку, но на похороны не приехала. Зато теперь загорелась желанием помянуть усопшую подругу. Я вдруг вспомнила все бесчисленные приглашения и спросила:

– Тетя Соня, у мамы сейчас очень тяжелый период. Можно она у вас немного погостит? Ей необходимо отвлечься. Вы говорили, у вас большой дом, рядом река…

На том конце провода возникла напряженная тишина. А потом трубка разразилась плачущими интонациями:

– Ой, Сашенька, девочка, ну какой там большой! Сын-то мой девку привел, вместе живут, да я, да муж, да мама старая болеет, да брат с семьей прикатил, дети малые орут с утра до ночи, аж голова трещит… Ты же знаешь, я Танечке всегда рада, но какой ей будет отдых, измучается только…

Все во мне закипело от возмущения.

– Тетя Соня, – я старалась говорить как можно спокойнее, и, как ни странно, у меня это получалось, – у нас вообще-то тоже всегда тесно было, но мы ведь вас принимали, и даже не одну. Хотя нам это было крайне неудобно. И за все годы мы ни разу не напрягли вас ответным визитом. Сейчас, насколько я понимаю, вы снова хотите приехать…

– Я только Дусеньку помянуть… – запричитала трубка.

– Вы в Бога верите? – перебила я телефонные стенания.

– А что? – насторожилась тетя Соня.

– Бабушка была верующей, в церковь ходила, а вы?

– Тоже хожу… – промямлила тетя Соня.

– Вот в церкви и помяните. Свечку поставьте, службу закажите. А приезжать для этого не обязательно. Раз на похороны не выбрались, сейчас вовсе ни к чему.

– Я не поняла, – уже не плачущим, а возмущенным голосом произнесла тетя Соня, – вы меня не примете, что ли?

– Правильно поняли. Даже не вздумайте явиться, если не хотите, чтобы я вышвырнула вас вместе с вашим барахлом. Забудьте этот адрес как можно скорее. Всего хорошего.

Я бросила трубку на рычажки. И почувствовала мрачное удовлетворение.

Из-за происшедшего я не смогла переехать к Сережке, но постоянно ощущала его поддержку. С ним могла позволить себе быть беспомощной и слабой, тихо поплакать на его теплой груди. Я поверяла ему свои горести, а он внимательно слушал, держал за руку и всегда умудрялся найти нужные слова, после которых я улыбалась сквозь слезы. И еще я отчетливо ощущала, что повзрослела. Вздорная девчонка в провокационной мини-юбке оставалась в прошлом вместе с ночными кошмарами, запыленными скелетами семейных тайн и глупыми мечтами о красивой легкой жизни. Я закрывала прошлое, как закрывают прочитанную книгу – с тем, чтобы отправить на полки истории. Возможно, когда-ни будь я захочу перечесть понравившиеся, интересные или нужные страницы, а все остальное предам забвению. Я научилась прощаться, прощать и забывать.

В коридоре Сережкиной квартиры было темно и тихо. Щелкнул выключатель, лампочка под потолком озарила наши лица неестественным тусклым светом.

– Я ужасно соскучился, Санька… – Сережка поставил сумку на пол и стал целовать мои глаза, волосы, губы, рождая во мне ответную жаркую вибрацию. – Просто с ума схожу…

Внезапно и меня захлестнуло безумное неудержимое желание, такое, что невозможно ждать ни секунды. Жизнь не просто продолжалась, она властно заявляла о себе, воздержание скорбных дней сделало чувства острее.

– Иди ко мне, – прошептала я, торопливо освобождаясь от одежды. – Я хочу тебя. Немедленно…

Жизнь продолжалась.

Часы за соседской стеной пробили два раза. За окном зашуршал по листьям неспешный дождь, потянуло ночной свежестью. Мы лежали на тесном диванчике, прислонившись друг к дружке, легкий сквознячок приятно струился сквозь наши разгоряченные тела. Сережкины пальцы перебирали мои волосы, и я не понимала, как прежде умудрялась засыпать без его гипнотизирующих прикосновений.