Чтение онлайн

— …То зимний день холодный, то зимний день холодный…

Мои пальцы вывели частую дробь острых диссонансных аккордов.

Да. Всё верно. Все наши встречи, все разговоры были просто встречами и разговорами, ничем большим. Пусть даже мы и говорили обо всём на свете. Мы играли в некую таинственную игру, и эта игра была хороша; но ничем большим, чем игра, наши отношения не могли и не должны были быть. Жаль, конечно, что я так и не узнала его тайну, однако скоро вернётся Том и наверняка расставит всё по местам. А мне не придётся больше рисковать.

Почему же сейчас я понимаю, что за моим бешенством прячется боль?

— …Холодный день и злой! [22]

Вторя голосу, пальцы прошлись в последовательности тяжёлых мрачных октав, дополнили их ещё одним пассажем, резавшим слух пронзительностью уменьшённых интервалов, — и, завершив всё минорным аккордом, резко опустились обратно на колени.

— Что за жуткая песня! — воскликнула матушка, когда гостиную огласили аплодисменты. Я не сомневалась, что скорее вежливые, чем искренние, несмотря на их громкость.

— «Бурное утро». Шуберт, цикл «Зимний путь», — сухо сообщила я, прекрасно понимая, что её слова не были вопросом.

— Ребекка, ты же знаешь, как я не люблю подобную агрессивную музыку!

— Это было очаровательно, Бекки, — промурлыкала Элизабет. Наверное, я бы даже порадовалась, что она прервала возмущения матери… если б она не повернулась к своему соседу, с очаровательной улыбкой касаясь ладонью его руки, чуть выше локтя. — Правда, мистер Форбиден? В несовершенстве её исполнения есть своя определённая прелесть. И если бы Бекки больше практиковалась, обязательно добилась бы чего-то действительно достойного, я уверена.

Когда мистер Форбиден кивнул, мне показалось, что кивок этот вонзает в моё сердце раскалённую булавку.

— Вы правы, — проговорил он. — Мисс Лочестер, конечно, не Лист… [23]

Я разомкнула губы, пытаясь выбрать из десятка ядовитых ответов, пришедших мне на ум, один наиболее ядовитый, — однако продолжение фразы заставило меня замереть.

— …но её исполнение, как вы и сказали, обладает неоспоримой прелестью. — Мистер Форбиден взглянул на меня — с той мягкой насмешливостью, к которой я успела привыкнуть, и обратился уже ко мне: — Ваша игра не самая техничная, но в ней есть душа. Ваш голос не обладает должной силой, а интонация его не самая чистая, но он искренен. В вашей песне я услышал и неподдельные эмоции, и истинную страсть. И подобное куда больше впечатляет меня, чем самый прекрасный голос и самое виртуозное исполнение, за которыми не стоит ничего, кроме холода самолюбования. — Ослепительно улыбнувшись обескураженной Элизабет, он галантно, но непреклонно высвободил свою руку из её пальцев, чтобы встать с софы. — Не относится ни к кому из присутствующих, конечно же.

Булавка в моём сердце незамедлительно исчезла.

— Вы слышали самого Листа? — восторженно уточнила Эмили.

— Посчастливилось бывать на его концерте во время моих путешествий.

— О, как я вам завидую!

— Вы, должно быть, очень много странствовали, мистер Форбиден? — спросила Бланш. В её огромных глазах сияло столько детского любопытства и неподдельного восхищения, что Джон посмотрел на хозяина Хепберн-парка уже ревниво. — И, должно быть, много разного видели и слышали в этих странствиях?

Мистер Форбиден, не отводя взгляда, улыбнулся — мне одной; и я невольно улыбнулась в ответ, вновь вспоминая наши встречи у Белой вуали.

Конечно, Шекспир был далеко не единственной темой наших разговоров. Как и другие писатели, хотя мы успели обсудить далеко не одного — и, к моей радости, сошлись даже во взглядах на «Трёх мушкетёров», которых не разделял никто из моего окружения. А вот мистер Форбиден, как и я, считал кардинала абсолютно правым как в своём желании не позволить наглецам-мушкетёрам преступать закон и убивать людей на дуэлях из-за их мелочных обид, так и в стремлении изобличить королеву, являвшуюся изменницей и изменщицей, обманывавшей супруга и чинившей заговоры против его страны. Он жалел Миледи, весьма саркастично относился к благородному графу де Ла Фер, без колебаний решившему вздёрнуть любимую супругу на ближайшем суку без суда и следствия, — и говорил, что Дюма фоморски талантлив, если умудрился написать эту историю так, что читатели в итоге сочувствуют вовсе не тем героям, которым стоило бы сочувствовать на самом деле. Мы говорили о многом, пока сидели у водопада или ехали бок о бок по вересковым полям. И мистер Форбиден много рассказывал о странах, которые ему довелось повидать в своих путешествиях, — а последние годы, как я поняла, он только и делал, что путешествовал. Рассказывал о чудных городах, странных обычаях, чужих людях и фантастических существах, живущих бок о бок с ними, как наши фейри. Рассказывал, как в суровых арктических землях Канады — судьба занесла его даже туда — он нашёл рядом с мёртвой матерью-волчицей нескольких полярных волчат, из которых к тому времени жив был только один. Теперь этот волчонок вырос в красавца-волка, а во время наших бесед лежал у моих ног, иногда тыкаясь холодным носом мне в руку, как собака; и я гладила его загривок, любуясь снежным, с небольшой рыжинкой мехом и пушистым хвостом.

Ещё мистер Форбиден рассказывал о диковинных вещах и изобретениях, которые он повидал в своих странствиях — как по чужим странам, так и по нашей родной. О фотографиях и электрических лампочках, о телегах с электромотором, которые ему показывали в Руссианской империи, и телеграфах, которые уже могли передавать не только текст, но и изображения. О том, что раньше могли творить только маги, а теперь созидали простые смертные.

«Неужели может случиться так, что когда-нибудь нужда в магии отпадёт? — спросила я у него тогда, слушая его со смесью приятного волнения и недоверия. — Если однажды эти изобретения станут доступны каждому…»

«О, нет, — ответили мне. — Я надеюсь, у нас хватит ума не вытеснять магию технологиями, а позволить им мирно идти рука об руку. Тогда наш мир может достичь истинной гармонии… и величия. Но кто знает».

— Да. Я видел и слышал многое, — наконец молвил мистер Форбиден, отвечая Бланш. — И выступление герра Ференца, должен признать, было одной из самых удивительных вещей среди всего этого.

Отец с улыбкой качнул головой:

— Так вы ещё и тонкий музыкальный ценитель, мистер Форбиден? Воистину многогранная личность.

— Вы льстите мне, мистер Лочестер. Ничего подобного.

— Полно. Вы пролили бальзам на душу старика. Я всегда любил игру Ребекки, но, когда твою дочь сравнивают с самим герром Листом, это чего-то да стоит. — Отец мягко махнул рукой в мою сторону. Кажется, он и правда был горд и растроган. — И всё-таки порадуй свою матушку, Ребекка. Исполни что-нибудь… подобрее.

Я не стала упрямиться, покладисто заиграв прелюдию Баха. Одну из тех, что попроще, романтичную, мелодичную и светлую. В конце концов, настроение у меня и правда изрядно улучшилось.

Какая же я глупая. Из одной улыбки, за одну-единственную песню успела придумать себе невесть что.

Это так… по-девичьи.

Я слышала, как гости возобновляют свои разговоры, и это окончательно меня успокоило. Куда проще играть, если знаешь, что тебя особо не слушают.

Впрочем, спустя некоторое время к роялю подступил чёрный силуэт, небрежно облокотившись на лакированную крышку.

— Должен сказать, злые пьесы у вас выходят лучше, — заметил мистер Форбиден. — Больше соответствуют вашей натуре.

— А, может, они просто больше вам по вкусу из-за вашей натуры? — не отрывая взгляда от клавиатуры, откликнулась я, продолжая играть.

— Даже не собираюсь отрицать, но вы не хуже меня знаете, что вы та ещё маленькая злюка. Потому-то мы с вами так и спелись, — в его голосе я услышала улыбку. — К слову, пока вы музицируете, ваши подруги бессовестно пользуются прекрасными творениями Баха в качестве прикрытия, обсуждая «Монаха» Льюиса. [24]

Это всё же заставило меня на миг поднять глаза, немедленно взяв неверную ноту, но зато получив возможность посмотреть на Бланш, Эмили и Лиззи. Те о чём-то оживлённо шушукались, сидя рядышком на софе и периодически воровато косясь на своих родительниц, затеявших новую партию в вист.