Чтение онлайн

Проститутки, след которых он чуял на пороге закрытых домов в порту, были единственным утешением в его страданиях. Однако робость его сдерживала. Его друзья, подстрекаемые неким Морелем, шалопаем, который был завсегдатаем публичных домов и из которого он впоследствии сделает персонаж первой редакции «Воспитания чувств», смеялись над его малодушием и наивностью: «Меня высмеивали за мое целомудрие, я краснел, мне было стыдно, мое целомудрие меня тяготило, как если бы происходило от развращенности». А однажды он присоединился к компании, которая шествовала по направлению к борделю на улице дю Платр, неподалеку от квартала де ля Сэн. Ставни дома были открыты, и туда вели три ступеньки. Это произошло в 1837–1838 годах, ему было тогда шестнадцать.

Инициация оказалось горькой и разбила его прекрасные поэтические мечты, которые он набожно создал, пребывая в неведении отрочества. Мечта разбилась. Физическая любовь, плотские утехи, которые озаряли его ночи школьника, предстали перед ним как отвратительный маскарад и, хуже, как профанация: «Предо мной предстала женщина, я овладел ею и вышел из ее объятий, переполненный отвращением и горечью». Это было совсем не то, чего он ожидал. Идеальная шлюха, о которой он мечтал и о которой он долго будет мечтать впоследствии, не присутствовала на свидании в борделе на улице дю Платр. «Священный огонь моей души погас в грязи», — констатировал он затем.

В мае 1848 года Флобер написал Максиму дю Кампу: «По глупости я вчера переспал с одной грязной добрячкой с тем же самым чувством нищеты, которая подталкивала меня в коллеж, когда я был в тюрьме. Сперма попала мне на брюки, что вызвало у меня смех, и мне пришлось стираться и стираться…»

Более прозаический Теофиль Готье, чувствуя щекотку любопытства, осыпал нетерпеливыми вопросами своего друга по лицею Шарлемань, который уехал жить в Египет: «Милый Эжен, что ты поделываешь там в африканской лавке? Письма, которые ты посылаешь своим родителям, полны деталей относительно кухни, деталей очень интересных, если бы не недостаток интимности и свободы: есть ли в этом знаменитом городе шлюхи, красивы ли они, или же уродливы, как они занимаются любовью, сколько им платят, есть ли там сифилис и с кем или чем ты спишь?..»

Жерар де Нерваль был первым из компании, кто отправился в Египет. Он тоже мечтал о сказочном Востоке после того, как кто-то отвел его в один дом на Елисейских полях, где он впервые увидел, как танцуют баядерки. Он отправился туда в один из зимних дней с беспечностью путешественника, который — руки в карманах и нос по ветру — всегда полагается на случай и которого больше интересуют нравы, чем памятники.

На корабле, который вез его, его друг Жозеф де Фонтфред приобрел юную индианку по имени Зейнаб, так же как покупают себе собачонку: «(…) он хотел, чтобы я овладел ею, я этого не хотел, — писал он Теофилю Готье, — тогда он и сам не стал спать с ней; на этом мы и остановились». Не было совершенно никакой необходимости в том, чтобы покупать себе компаньонку, содержание которой очень скоро стало обходиться дорого, тем более что улицы были полны проституток. Нерваль уточнял: «Можно получить женщину, какую тебе угодно. Женятся на гречанках, коптках, и это гораздо дешевле, чем покупать женщин, как имел глупость поступить мой спутник. Они воспитаны в привычках гарема, и им нужно служить — а это утомляет». Не обошлось, впрочем, и без разочарований, так как чрезвычайная нищета приводила в проституцию неизвестно кого.

Несмотря на все, что рассказывалось о легкости нравов, встреченном на райском Востоке, обладание золотыми монетами все же было совершенно необходимым для того, чтобы совершить эротическое путешествие. Без них не было никаких шансов приблизиться к прекрасным куртизанкам. Однажды, когда Максим дю Камп и Гюстав Флобер решили совершить путешествие вокруг Средиземного моря от Каира до Флоренции, минуя Бейрут, Константинополь, Афины и Рим, они попытались добиться того, чтобы государство послало их туда с какой-нибудь миссией. Один из них (Флобер) получил от министерства сельского хозяйства и торговли поручение собирать сведения относительно всего, что могло бы принести пользу внешней торговле Франции; второму министерством народного образования было поручено сфотографировать египетские памятники.

Они знали друг друга к тому моменту уже восемь лет. Общая любовь к литературе сделала их неразлучными. «Когда я познакомился с Гюставом Флобером, ему исполнился двадцать один год. Его красота была героической», — говорил Максим дю Камп. Влюбленный в путешествия, обладатель предприимчивого характера, дю Камп был единственным человеком, которому удалось оторвать Флобера от его привычек домоседа. Их первое путешествие привело их в закрытые дома Турани и Бретани. В этом не было ничего удивительного, так как помимо общей страсти к литературе, у них была еще одна — страсть к женщинам. Когда 15 ноября 1849 года после утомительного одиннадцатидневного путешествия друзья достигли Александрии, Максим сразу же пустился на поиски женщины. «Едва мы ступили на землю, как этот противный Максим Дю Камп уже возбудился из-за одной негритянки, которая зачерпывала воду в источнике, — писал Флобер. — Его возбуждали и негритята. Кто его только не возбуждал! А точнее сказать, что».

Дабы не шокировать египтян своими неортодоксальными манерами, Флобер дождался, когда они прибыли в Каир, чтобы там уже выпустить свои желания на свободу.

Их первых восточных женщин им предложила сводня позади отеля, в котором они остановились. Это были две турчанки, роскошно одетые в шелковые одеяния, расшитые золотом. Разговаривать было невозможно, так как они не понимали их языка. После нескольких музыкальных номеров, исполненных на тарабуке, дамы стали обмываться. «Адели не сняла своей рубашки, сделав мне знак, что у нее болит грудь», — отметил Флобер. Циновка, на которую она его увлекла, занимала целая свора кошек. Девушка разогнала их ногой и легла. У нее был замечательный зад, а ее гладкая бритая кожа отливала бронзой. «Странное совокупление, когда люди смотрят друг на друга и не могут разговаривать. Взгляд был одновременно любопытным и изумленным. Я, кроме того, получил мало удовольствия, так как был ошеломлен. Бритый лобок производит смешной эффект». Затем она помогла ему одеться. «Ее арабская речь, которой я не понимал. Это были вопросы из трех или четырех слов, и она ждала ответа, глаза встречались, от этого выразительность взгляда усиливалась…»

Это безмолвное совокупление, в котором глаз должен был полностью заменить речь, придали объятиям ощущение абсолюта, которым он переполнился. Как циклон подпитывается влагой, забираемой у океана, их неистовое желание перемещаться подпитывалось удовольствиями, которые доставляли им эти превосходные девушки. «Черт побери! что за прекрасные девушки в Назарете! Чертовы бабы у источников с кувшинами на головах. Благодаря их платьям, обтягивающим бедра, у них восхитительно двигаются зады».

Цинизм — это ирония порока, как говорил он, придаваясь неистовствам, как, например, в Бейруте, куда их пригласил старый друг Теофиля Готье, художник Камил Рожье (он уехал туда жить). «Он подарил нам Утро девушек, — писал Флобер своему другу Буиле. — Я овладел тремя женщинами, получил четыре оргазма, из которых три были до завтрака, а один после десерта. Я даже предложил сводне пойти со мной в конце всего этого. Но так как я отказал ей сначала, она не захотела. Я, однако, хотел бы проделать такую выходку, чтобы с блеском завершить дело и создать о себе хорошее впечатление. Молодой дю Камп смог только один раз. У него член болел из-за шанкра, подцепленного в Александрии. Я, впрочем, вызвал негодование турецких женщин своим цинизмом, когда мыл свой член в присутствии всего общества. (…) Я помню одну [девушку] с черными курчавыми волосами, в которые была вплетена ветка жасмина; ей, как мне показалось (из-за запахов, которые исходили от нее), было хорошо, когда я эякулировал в нее. У нее был немного вздернутый нос и глазная корка на внутренней стороне правого века. Это было утром, и она, несомненно, просто не успела умыться. Это были в полном смысле светские дамы, как говорят у нас, которые под руководством доброй сводни обслуживали клиентов для удовольствия и небольшого заработка».

Эту же гордость, к которой примешивается страх, выразил и Флобер в одном из писем, выдержанном в псевдоиздевательском тоне и отправленном из Константинополя Буиле: «Нужно, чтобы ты знал об этом, мой дорогой месье, в Бейруте я подцепил семь шанкров, которые сначала объединились в два, а затем в один. С ними я проделал дорогу от Мармориссы до Смирны на лошади. Каждые вечер и утро я перевязывал мой несчастный член. Наконец, все прошло, через два или три дня рана затянулась. Я без конца о себе забочусь. Я подозреваю, что этот подарок мне преподнесла одна миронитка, но возможно, что это была и маленькая турчанка. Так турчанка или христианка? Кто из них? Вопрос? О, мысль!!! Это одна из сторон неточного вопроса, о которой не подозревают в «Обозрении двух частей света». Сегодня утром мы выяснили, что Youvg Сасетти [их слуга] подцепил гонорею (в Смирне), а вчера вечером Максим [дю Камп] признался, что хотя он шесть недель не занимался любовью, у него есть ссадина, которая мне показалась бицефальным шанкром. Если это так, то это уже третий раз, когда он подцепил шанкр с тех пор, как мы в пути. Ничто так хорошо не сказывается на здоровье, как путешествия».

А затем, в ответ на забавные соболезнования своего друга: «Ах! Ты смеялся, старый мерзавец, коварный гость, по поводу моего злосчастного члена. Ну так вот, знай, что на данный момент он здоров. Есть небольшое затвердение, но это шрам смельчака, что только увеличивает его поэзию. Видно, что он жил, что он прошел через несчастья. Это ему придает фатальный и бывалый вид, что должно нравиться мыслителю».

Переполненный идеями, появившимися у него после путешествия, Флобер быстро почувствовал, в чем для него заключается тайна Востока. Вкус к насмешничеству, лежавший в основе его характера, в контрастах, которые давали о себе знать практически каждое мгновение, нашел прекрасную подпитку. Оборванцы перемещались по улице с достоинством, способным заставить плакать от зависти принцев крови. Словно жемчужина в куче навоза, роскошные вещи блистали посреди пыли. Девушки, спавшие на своих тростниковых циновках, давили под своими ожерельями из золотых пиастров клопов, запах которых смешивался с ароматом сандала. «До настоящего времени Восток представляли как что-то сверкающее, кричащее, страстное и противоречивое, — скажет он позже. — Там видели лишь баядерок и гнутые сабли, фанатизм, сладострастие и т. д. Одним словом, дальше Байрона никто не зашел. Я же чувствую это иначе. В Востоке я люблю это величие, которое не сознает себя, и гармонию исчезнувшего. Я помню одного банщика, на левой руке которого был золотой браслет, а на правой — нарывный пластырь. Вот настоящий и такой поэтичный Восток: мерзавцы в расшитых лохмотьях, покрытые паразитами. Оставьте паразитов, из них на солнце получаются золотые арабески (…), и хочу, чтобы во всем была горечь, вечное потрясение среди наших триумфов и скорбь в энтузиазме».

В таких экстремальных, не побоюсь этого слова, ситуациях, когда ощущения становятся такими сильными и прекрасными, Флобер проявлял талант, свойственный некоторым людям, — талант умерить свое желание, чтобы почувствовать удовольствие от впечатления, которое сохраняется во всей своей свежести. Все несчастья в жизни происходят оттого, что удовлетворение усиряет желание, как любил он говорить. Он уже пытался сформулировать эту теорию своему старому приятелю по лицею Альфреду де Пуатевену, когда поведал ему, что однажды в Арле предпочел не переспать с женщиной, чтобы не потратить понапрасну свое желание». «Я беседовал со шлюхой борделя, который находится сбоку от театра (…). Я не поднялся в апартаменты. Я не хотел лишать себя поэзии (точно так же, как в Авиньоне я на улице беседовал с этими дамами)».