Чтение онлайн

Сто лет спустя парижский любитель пеших прогулок по имени Арагон также шлялся в волнующих местах, в которых так много великих теней сталкивались со столичными шлюхами.

Маленькая книжечка, которая очаровывает, подобно написанным в миноре произведениям Моцарта, описывает его ностальгию бродяги, навеянную пассажем Оперы.

Что нашел он в магическом месте, к которому уже прикоснулась кирка рабочего, занимающегося сносом старых зданий? Прежде всего это воспоминания юности, когда в этих местах происходили собрания дадаистов, которых приютили в кафе «Серта» сюрреалисты, изгнанные с Монмартра и Монпарнаса. Было там еще кафе «Ле Пти Грийон», где он проводил целые дни и где однажды, мучимый скукой, в зеркале торговца курительными трубками он заметил отражение Дизели, светловолосой ренановской шлюхи. Она потрясающе пела песни, им она научилась у отца, рейнского капитана. Мгновение спустя появилась Нана вместе с солнечным лучиком; его она прогуливала, как прогуливают собаку, прежде чем исчезнуть с ним на улице Шоша в гуле Отеля де Вант. Рука с выставленным указательным пальцем, нарисованная на белой эмалевой вывеске, загаженной мухами, указывала каждому его судьбу.

В этом рассеянном свете игра между смертью и любовью разыгрывалась ничем не хуже, чем в обществе девиц из Пале-Рояля. В переплетении сумрачных галерей, переменчивых, но всегда нежных, от полутьмы склепа в мрак сладострастия, девочки служили культу и смерти и любви одновременно, прогуливаясь с провоцирующими движениями бедер и остроугольными улыбками. Какое имеет значение, что возраст и красота не стоят на месте, какое имеет значение, что женщины подчас вульгарны и стары. В этом магическом месте им удается сохранить ту частицу загадки, что заложена еще в сексуальных переживаниях Арагона юности. Химеры, воздушные замки. Правда, где она? На чашу весов всегда немного надавливают. Без лжи воспоминание остается каким-то бледным, неосязаемым, постепенно выветривается, подобно запаху цветов. Буквально в несколько мгновений такой запах испаряется, не оставляя на коже ничего, кроме странного и немного неприятного аромата.

В галерее дю Барометр есть одна лавка, где торгуют носовыми платками. Справа и слева от двери без ручки — две витрины, витрины, в которых развешены невероятные квадраты из красного, синего и зеленого батиста, почти безвкусные, покрытые маленькими рисунками, мелкой вышивкой и с черной подшивкой. Вряд ли у кого-нибудь может возникнуть странная идея приобрести подобный товар… Но в темном коридоре напротив двери всегда можно кого-нибудь встретить; здесь нередко появляются одинокие гуляющие мужчины, и часто можно видеть, как они стоят, пытаясь принять безразличный вид.

Клиент входит. Это пожилой и весьма почтенный господин. Он оставляет за собой открытую дверь. Он, кажется, купил себе красный платочек для пиджака… но нет, это орден Почетного легиона. Продавщица снова склоняется над своей работой. Эта зрелая женщина источает достоинство торгового класса. Она в полном смысле комильфо («Comme il faut»), если бы не это беспокойство совы во взгляде, если бы не его пытливость, она вполне могла бы быть вашей матерью или домработницей.

Мужчина, стоявший неподвижно возле лавки, наконец, входит в нее. Они быстро договариваются. Цена бывает разной, в зависимости от класса, как на железной дороге. Возможно, он хочет обслуживания «по полной программе»? Загадка, но очень скоро дама исчезает с ним в комнате за лавкой. Смущенный посетитель, который только что собирался войти, останавливается и начинает ходить взад-вперед перед лавкой. Через четверть часа продавщица и клиент появляются. Все прошло быстро, он не захотел «по полной программе». Человек, ожидавший на улице, в свою очередь, входит, как только дверь лавки открывается, и все повторяется снова. Всегда эти пожилые господа. Когда стареешь, приходится часто сморкаться.

У заведения процветающий вид, так как дверь редко подолгу остается закрытой. Если хочешь войти, нужно лишь поймать подходящий момент.

Здесь также встречается множество других лавок. Парикмахерские, парфюмерные магазины, оружейные лавки, рестораны, поставщик вин его светлости герцога Орлеанского, а также ортопедист-бандажист, который владеет тремя языками и предлагает презервативы fur various enfermedados [13] . Между входом в кухню итальянского ресторана и входом в Современный театр табличка, украшенная следующей надписью: «Массаж на втором этаже». Темная лестница, это ты ведешь к счастью. На втором этаже слева читаем: «Мадам Жанна, массаж».

На звонок колокольчика приходит седая сморщенная помощница и впускает вас. Десять франков за то, что вы хотите от дамочки. Пересекая крошечную прихожую, в которой помещается всего два человека, вы слышите шум, доносящийся справа, но вас ведут налево через сумрачное парадное, осторожно, здесь ступенька, наконец, дверь, и вот вы в комнате. Дамы, проходите! В комнату входят две одетые женщины, вы выбираете одну из них, ту, что поменьше, блондинку с коротко остриженными вьющимися волосами и золотым зубом, виднеющимся сбоку. Другая испаряется. Пассия непринужденно обнимает и говорит: «Подожди, я только сниму мой кивер и тут же вернусь». Уходит. Комната грязная, ну и что из этого? Вас ведет сильное желание. Комнату почти целиком занимает широкая низкая кровать, и лишь несколько неустойчивых пыльных стульев со старой бахромой могут послужить вспомогательными средствами в предстоящем любовном сражении. (…)

Дверь открывается, и та, которую я выбрал, в одних чулках жеманно входит в комнату. Я раздет, а она смеется, так как видит, что она мне нравится. Иди, малыш, я тебя подмою. Ты не обидишься на меня за то, что вода холодная? Да, вот так, «оно» здесь. Очарование грязных пальцев, моющих мой член. У нее маленькие смешные груди, и рот ее становится очень фамильярным. Очаровательная вульгарность. (…) Женщина покорно выполняет мои желания, предвидит их и, мгновенно деперсонализовав мое желание, указывает на мой член, без обиняков прося меня, чтобы я дал ей то, что она любит.

«То, что они оставляют после себя, их чувственный кильватер, все это всегда разное сожаление, разный аромат, — признается Арагон. — Ночная иллюзия, свободный выбор, легкий и допускающий любые капризы. Первый встречный, словно настоящий багдадский торговец, может позволить себе предаться поэтической иллюзии, которая провоцирует желание, рожденное благодаря замеченной мимоходом тени трогательного силуэта. Проститутка перед общественным туалетом — и этого достаточно для Генри Миллера, этого якобы наивного человека, недавно высадившегося в Париже, чтобы произошло событие, которое начинается за пределами известного мира».

Как говорил Флобер, содомия практикуется в банях. Все равно где: в Париже или Каире. Между 1834 и 1840 годами парижской полиции пришлось констатировать, что восточные нравы достигли и французской столицы, так как в то время некто С., прозванный «мамашей педерастов», открыл на улице Гренель-Сен-Оноре под видом бани мужской публичный дом.

Традиция была начата, и парижские бани стали известными и за границами Франции. «Что это за пресловутые бани, о которых говорят даже в Америке? Отведи меня в баню», — просил своего друга Жюльен Грин. (…) Я впервые попал в заведение подобного рода, и перед моим входом тут же автоматически предстало видение ада. Этому соответствовало все: и красноватое освещение, и пар, и тишина, и тела, которые я не сразу различил и которые бродили туда-сюда в зыбком свете, и уродство всего того, что я наконец-таки увидел, уродливые пуза и лысые черепа.

Клиентом подобного рода заведении какое-то время был и Марсель Пруст. Отель Нариньи, который находился по адресу: улица де л’Аркад, 11, был перестроен в баню неким Альбером де Кюзиа, бывшим слугой русского князя. Пруст принял участие в ее обустройстве, предоставив кое-какую мебель: кресла, канапе и ковры, которые до этого находились в квартире, унаследованной им от матери и расположенной по адресу: улица де Курсель, 45.

Марсель Жунандо рассказывал, опираясь на слова одного из парней, работавшего в этом заведении, что визиты Пруста никогда не заканчивались физическими контактами, поскольку Пруст вел себя очень странно. Когда он приходил, издалека показывал хозяину предмет своего выбора, а затем поднимался в комнату. «Через четверть часа, — рассказывал собеседник Жунандо, — я постучал, вошел и обнаружил, что Марсель уже лежал, натянув простынь до подбородка. Он мне улыбался. Я получил приказ полностью раздеться и оставаться возле закрытой двери, где я удовлетворял себя сам под страстным взглядом Марселя, который также онанировал самостоятельно. Сделав свое дело, я вышел от него, предварительно улыбнувшись, не увидев ничего, кроме его лица и даже не прикоснувшись к нему.