Чтение онлайн

Он всегда называет ее деткой, и это всегда застает меня врасплох. Я не помню многого из своей жизни до приезда в семью Визы, но имя "детка" всегда вызывает у меня дискомфорт, и я думаю, что оно может стать для меня триггером, поэтому я рада, что у меня нет воспоминаний о том, как я боялась темноты и криков.

Мама вздыхает, затем поворачивается и смотрит на моего брата.

— Где ты был прошлой ночью?

Он смотрит прямо сквозь нее, не отпуская моей руки.

Когда мама понимает, что не получит никакого ответа, она закатывает глаза и снова смотрит вперед.

— Иногда это похоже на разговор со стеной. Как будто его не было в комнате.

Она снова поворачивается.

— Ты гулял с той блондинкой?

Я вздрагиваю и пытаюсь отпустить его руку, но он крепко держит меня, не обращая внимания на маму.

— Нет, он никогда с ней не встречался, помнишь?
– напомнил ей папа. — Она слишком его боялась.

Облегчение проникает в меня, и я смотрю на Малакая, который изучает мою реакцию.

— Тебе не нужно быть для них придурком, - говорю я себе под нос. — Куда ты вообще ходил прошлой ночью?

Я понижаю голос.

— До того, как ты пришел ко мне в постель.

Я упускаю контакт, как только он отдергивает руку и показывает: — Я гулял с друзьями. Я уже говорил тебе об этом.

Когда папа увеличивает громкость радио, я спрашиваю.

— Тебе было весело?

— Не очень.

— Почему?– спрашиваю я.

Он ухмыляется и снова отводит взгляд, просовывая руку под фланель между нами - ждет. Он улыбается, когда я просовываю свою, и мы молча держимся за руки, мама напевает песню Isabel LaRosa.

Он снова набирает текст на своем телефоне, и тут раздается звонок.

Малакай: Ты разозлилась. Почему?

Я: Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Малакай: Моя младшая сестра ревновала?

Я гримасничаю и выключаю экран, а потом оглядываюсь, чтобы увидеть, как он беззвучно смеется, улыбается, и у него проступают ямочки.

— Засранец, - произношу я, когда наши глаза встречаются.

Я не знаю, когда я уснула, но я просыпаюсь, когда машина резко останавливается в глуши, и большой палец Малакая проводит по моей руке, которая теперь лежит на его бедре, фланель все еще скрывает наши руки от мамы и папы.

Мы отпускаем их, и он показывает: — Я слышал, как ты храпела. Даже сквозь мамино нелепое пение.

Я сужаю глаза.

— Я не храплю.

— Нет, храпишь, ангел, - говорит папа, хихикая.

— Это совсем не по-женски, дорогая, - добавляет мама.

К черту всех в этой машине.

— Ладно, - начинает папа, расстегивая ремень и поворачиваясь к нам, и я сажусь прямо. — Малакай, ты хочешь разделить палатку со мной или с сестрой? У нас есть две двухместные палатки.

Немного странно, что он спрашивает об этом. Зачем ему делить с отцом, с которым он не ладит? Они не часто разговаривают, если вообще разговаривают, поэтому вместо того, чтобы показать или даже поднять глаза от своего телефона, он показывает на меня и возвращается к набору текста большим пальцем.

— Хорошо. Дети вместе. Ты и я.

— Почему ты не купил одну большую палатку?
– спрашивает мама.

Они начинают спорить о палатках, а я пытаюсь заглянуть в групповой чат, в котором общается Малакай, но со своего места вижу только смайлики и мем, который прислал один из его друзей.

С ними довольно страшно разговаривать. Однажды я забрала его, когда он был пьян, и у них играла музыка в стиле хеви-метал, волосы были заколоты, а на лице красовался пирсинг.

Я стояла у подъезда в своей форме болельщицы, а они смотрели на меня так, будто это я не вписываюсь. Не так, как когда мы все были в школе, а они были изгоями.

Малакай ударил одного из своих друзей, который пытался флиртовать со мной в тот вечер, - теперь они все сторонятся меня, как заразы. Он может быть очень... жестоким.

Странно ли то, что мне нравится, когда он злится и избивает людей ради меня? Кроме Адама - он не сделал ничего плохого и был очень мил на наших свиданиях. Нервный, но милый. Я до сих пор не знаю, почему Малакай напал на него.

Как только мы установили обе палатки, развели между ними небольшой костер и организовали места для туалетов, мы греемся у огня, темнота опускается на нас, а звезды светят ярко. Треск дров наполняет тишину. Мама накинула на плечи спальный мешок; она улыбается, глядя, как мы с Малакаем пытаемся и не можем поджарить зефир на огне.

Его бедро прижато к моему, и я так хорошо это чувствую. Интересно, видят ли это и наши родители? Но они ничего не говорят, если видят - просто болтают между собой, пока Малакай помогает выбрать самую большую зефирку и насаживает ее на конец палочки для меня.

— Кто хочет прогуляться?
– спрашивает папа, и мама поднимает руку. — Пойдем. Думаю, у обрыва нам будет лучше видно звезды. Вы идете, дети?

Нам восемнадцать и девятнадцать, а он все еще называет нас детьми. Мы оба качаем головой.

Как только они скрываются из виду, Малакай достает сигареты и прикуривает одну - раздувает облако над нашими головами и опирается локтями на раздвинутые колени.

— Тебе не дам, так что не проси,– показывает он жест, когда видит, что я смотрю на сигарету между его губами.

— Я не хочу. Курить вредно, - говорю я, как будто он не курил последние два года. — Это все равно что платить за смерть.

Он беззвучно смеется и делает длинную затяжку.

Тишина, а затем, словно что-то переключается в нем, он отбрасывает полувыкуренную сигарету и встает. Я провожаю его взглядом, и он не дает мне ни секунды на размышление или движение, прежде чем хватает меня за руку и поднимает на ноги, увлекая к палатке, которую мы делим.