Чтение онлайн

Вдруг ее внимание привлек какой-то тихий звук. Она подняла голову и, будь она пугливой, тут же вскочила бы на табуретку. Прямо перед ней, на задних лапках, сидела большая крыса, с интересом к чему-то принюхиваясь. Крошки от булочки просыпались на пол и выманили обитателя норы.

Крыса была так забавна и так похожа на седого гнома, что Сара не могла оторвать от нее глаз. Она тоже глядела на Сару, словно хотела что-то спросить, но не решалась — и Сару посетила одна из ее странных мыслей.

«Тяжело быть крысой, — думала она. — Никто тебя не любит. Все вскакивают, убегают, визжат: „Ой, какой ужас!“ Я бы не хотела, чтобы так кричали про меня, и ставили ловушки, и еще притворялись, что хотят меня покормить. То ли дело воробей. Но ее же никто не спросил, кем она хочет быть… Никто не поинтересовался: „А может, лучше воробьем?“.»

Сидела она так тихо, что крыса приободрилась. Быть может, как тому воробью, сердце подсказало ей, что Сара на нее не кинется. Помог тут и голод. Собственно, то был крыс, многодетный отец семейства, и уже несколько дней ему очень не везло. Когда он уходил, дети громко плакали, и теперь он решил рискнуть ради кусочков булочки.

— Иди сюда, — сказала Сара. — Я не ловушка. Бери их, бедняга! Узники Бастилии дружили с крысами. Хочешь, я с тобой подружусь?

Не знаю, как животные все понимают, но они понимают, это бесспорно. Может быть, есть какой-то язык без слов, и все создания знают его. Может быть, у всего есть душа, и она беззвучно говорит с другой душой. Как бы то ни было, крыс понял, что бояться ему нечего. Он знал, что существо, сидящее на табурете, не вскочит, не закричит, не станет швыряться предметами, от которых в лучшем случае придется бежать в норку. Сам он был очень добрый и никому не желал зла. Когда он стоял на задних лапках и глядел на Сару, он надеялся, что она его поймет и не возненавидит. Когда таинственный язык сообщил ему, что так оно и есть, он осторожно подошел к крошкам и немного поел, поглядывая на Сару, совсем как те воробьи, да так виновато, что сердце у нее дрогнуло.

Она тихо глядела на него, стараясь не шевелиться. Одна крошка была гораздо больше других — собственно, это был кусочек булочки. Лежал он у самой табуретки, и крыс никак не решался к нему подойти.

«Наверное, хочет отнести семье, — подумала Сара. — Если я совсем не буду шевелиться, он подойдет».

Она затаила дыхание — и от осторожности, и от любопытства, а крыс, съев еще крошку-другую, подошел поближе, бросая искоса взгляды на большое, загадочное создание; и вдруг, смело схватив вожделенный кусок, мгновенно исчез в щелке.

«Так я и знала, это для детей, — подумала Сара. — Не иначе как мы с ним подружимся».

Примерно через неделю, в один из редких вечеров, когда Эрменгарда решилась прийти на чердак, Сара не открывала ей минуты две-три. В комнате было так тихо, что гостья подумала, не спит ли хозяйка. Но тут, к своему удивлению, она услышала, что та с кем-то ласково разговаривает.

— Ну, ну, Мельхиседек! — сказала она. — Бери-ка и иди домой, к жене и к деткам.

Почти сразу после этого она открыла дверь и увидела удивленную подругу.

— С кем ты говорила? — растерянно спросила она.

Сара улыбнулась и ответила:

— Обещай, что не испугаешься… и не закричишь, а то не скажу.

Эрменгарда чуть сразу не закричала, но сдержалась. На чердаке никого не было, а ведь Сара с кем-то говорила. Уж не с призраком ли?

— А оно… очень страшное? — спросила она.

— Некоторые их боятся, — сказала Сара. — И я сперва боялась, а теперь — нет.

— Это… привидение? — выговорила Эрменгарда.

— Нет, — засмеялась Сара. — Это моя крыса, то есть крыс. Его зовут Мельхиседек.

Эрменгарда прыгнула на кровать и подобрала ноги под ночную рубашку. Кричать она не кричала, но дышала тяжело.

— Ой, ой, ой! — приговаривала она. — Крыса!

— Так я и знала, что ты испугаешься, — сказала Сара. — А незачем. Я его приручила. Он меня знает и приходит, когда я зову. Ты все равно боишься посмотреть?

Сперва Эрменгарда, скрючившись на кровати, только прикрывалась рубашкой и шалью, но спокойствие Сары и рассказ о первом визите возбудил ее любопытство,’ и она не отвела глаз, когда Сара опустилась на колени у норки.

— А он не прыгнет на кровать? — все-таки спросила она.

— Нет, — ответила Сара. — Он вежливый, он вообще как человек. Ну, смотри!

Она тихонько засвистела — раз, другой, третий, и Эрменгарде показалось, что она колдует. Наконец из норки выглянула седоусая голова с яркими черными глазками. У Сары на ладони было несколько крошек. Она ссыпала их на пол, а Мельхиседек тихо и вежливо съел их. Кусочек побольше он деловито утащил в норку.

— Понимаешь, — сказала Сара, — это для жены и детей. Он очень хороший. Он ест только самые мелкие. Когда он уходит, я сразу слышу, как они там пищат от радости. Я различаю три голоса — когда пищат дети, когда жена, а когда он сам.

Эрменгарда засмеялась.

— Ой, Сара! — воскликнула она. — Какая ты странная! И хорошая…

— Да, я странная, — весело согласилась Сара.

— А хорошей я очень хочу быть. — Она потерла лоб худой, темной ручкой. — Папа всегда надо мной смеялся, но я не обижалась. Он тоже считал, что я странная, и ему это нравилось. Я… я всегда выдумываю… Без этого я бы жить не могла. — Она помолчала, оглядела чердак и тихо прибавила: — Здесь — не могла бы.

Эрменгарде, как всегда, было очень интересно.

— Когда ты о чем-нибудь говоришь, — сказала она, — оно как будто становится правдой. Вот и о Мельхиседеке ты говоришь как об отце семейства…

— А он отец и есть, — отвечала Сара, — как мы, люди. Он пугается, голодает… у него жена и дети. Откуда мы знаем, что он не умеет думать? И глаза у него человеческие. Потому я и дала ему имя.

Она сёла на пол, как обычно — обняв колени.

— И потом, — продолжала она, — он мой друг в Бастилии. Я всегда могу взять на кухне хоть корку, ему хватает.

— А тут Бастилия? — заволновалась Эрменгарда. — Ты всегда в нее играешь?

— Почти всегда, — ответила Сара. — Это легче всего, особенно, когда холодно.

В эту самую минуту Эрменгарда чуть не подпрыгнула, так удивил ее стук в стену.

— А это что? — спросила она.

Сара встала и произнесла торжественно:

— Узник из соседней камеры.

— Бекки! — воскликнула Эрменгарда.

— Да, — сказала Сара. — Если она стучит два раза, это значит: «Ты дома?»

И она сама постучала трижды, прибавив: