Чтение онлайн

Не рассматривая здесь общеизвестные неблагоприятные факторы, отметим, что ключевой внутренней проблемой советской политической экономии была, как называли ее некоторые советские политики, «крестьянская проблема». В советской экономической литературе много говорилось о губительных «узких местах», которые можно было в основном отнести к этой «крестьянской проблеме».

Несмотря на то, что Россия предприняла первые шаги к освобождению своих крепостных еще при Петре I по рекомендации Г.Лейбница, эти меры были пересмотрены в течение XVIII века. Условия жизни еще более ухудшились в период правления обезумевшего, отягощенного комплексом вины Александра I, вернувшегося с меттерниховского Венского (сексуального) конгресса, где императоры, короли и прочая знать заражались венерическими болезнями от меттерниховских «ласточек», за чем пристально наблюдала, тщательно документируя, тайная полиция канцлера Меттерниха. Только когда британская так называемая «крымская война» толкнула Александра II на подъем российского патриотического духа против зверской феодальной реакции, навязанной зависимыми от британцев предшественниками Александра, и лишь тогда, когда Александр II снова нашел союзника России в лице Соединенных Штатов, институты крепостничества были повержены и силами таких патриотов, как Д.И.Менделеев и граф С.Ю.Витте началась великая индустриализация России. Из того населения России. Из того населения России, которое было затронуто столыпинской пародией на виттевскую программу индустриализации, огромную массу составляли те, кто до того веками жил в состоянии страшной феодальной отсталости, однажды удачно названной Карлом Марксом «идиотизмом деревенской жизни», в состоянии, в котором человеческая сущность российских крестьян издавна подавлялась в соответствии с порочной традицией имперского Кодекса Диоклетиана.

Как и все общества, поднимающиеся из тьмы долгого мрачного средневековья, Россия вошла в современный мир, поначалу спотыкаясь, в виде «двуслойного» общества. Она вышла из привычной культурной традиции, в которой институты, присущие феодализму, систематически способствовали утверждению структуры всех учреждений российского феодального порядка, удерживая каждую группу населения в предписанной ей роли, согласно предписаниям Диоклетиана и согласно той имперской традиции, которой следовала Византия, тем самым погубив себя. Политические трудности В.И.Вернадского при царизме и в определенные периоды советского правления подтверждают это. Он был не столько диссидентом советской системы, сколько диссидентом в системе унаследованной российской культурной отсталости. Тем самым он представляет тот тип моральности, который отличает истинную творческую научную ментальность: ему ненавистно то, что подавляет творческий потенциал человеческого индивида.

Чтобы как американскому, так и российскому читателю стало понятней: родись автор этих строк в 1922 году в Советской России, а не в американском городке, и доживи он в этих условиях до возраста выбора, он, с его неприятием жестокости, связанной с американским аналогом «крестьянской проблемы» в 20-еB30-е годы, вынужден был бы подыскать себе достойное личное убежище в научной профессии.

Делая подобное предположение, автор этих строк уточняет, в чем состоит приблизительная аналогия с его опытом. В его детстве и юности почти все поколение его родителей, учителей и сверстников лгало практически на любую тему. То, что говорилось на публике и в иной формальной обстановке, абсолютно не соответствовало тому, что они высказывали в частном порядке в качестве достойных обсуждения взглядов; произносить то, что они думали, публично и вообще на виду было не принято, чаще прибегали к дипломатическим выражениям, достигая порой дипломатизма Талейрана и Киссинджера: говорилось то, что считалось благоразумно говорить, или с расчетом на то, что это будет случайно услышано. Сдвигов в лучшую сторону в моральном отношении, в том, что касается этой проблемы, в последующие годы не произошло.

Изучая в былые времена некоторые работы советских ученых, автор этих строк осознал, что у этих русских можно «учуять» диссидентство того рода, который был ему хорошо знаком — еще из детского опыта, связанного с общепринятой манерой привычного, «светского» вранья родителей, их сверстников, его учителей и его собственных сверстников.

Этот род диссидентства, знакомый автору по собственному опыту или по опыту драгоценного общения с русским ученым-химиком Побиском Кузнецовым, не имеет ничего общего с той, по существу сатанинской, формой асоциального, дионисийского бешенства, которая обнаруживается у таких злобно-иррациональных анархистов, как лидеры Либертарианской партии США. Просто индивид осознает, что общество, частью которого он является, страдает тяжелой культурной, моральной и интеллектуальной болезнью, и что лучшим способом принести пользу этому обществу является его личный отказ подчиняться той же болезни. Рисмен и прочие [53] сказали бы по этому поводу, что у автора «инициативная» натура [54] , крайне угнетенная оруэлловским масштабом конформизма [55] , который продолжает до сих пор разлагать Соединенные Штаты и грозит им уничтожением.

Нет более смешного и жалкого дурака, чем избиратель, который одновременно желает иметь в руководстве страны таких политиков, которым хватило бы мужества быть надежными и честными, но в то же время настаивает на том, чтобы его кандидат не выделялся из «мэйнстрима» популярного мнения, хотя бы в основной части той популярной лжи, которую сбывают по общедоступным ценам всем наивным гражданам соответствующие обозреватели и авторы опросов. Обычно такой избиратель получает именно то, что он покупал; большинству обладателей избирательного права, однако, еще только предстоит извлечь очевидный урок из этого опыта: может быть, проблема состоит не только в качестве кандидатов, но не в меньшей степени в отвратительных вкусах самого избирателя!

Адекватную трактовку этой проблемы общества можно найти в работах Платона, как и в прославленной 13-й главе Первого письма Апостола Павла к Коринфянам: руководствоваться следует тем, что Платон и Павел именуют «агапе», что, по определению Платона, идентично «страсти к справедливости» и к правде. Вначале требуется стать «добрым самаритянином» в разуме и в душе, а затем уже вспомнить о нуждах страждущего тела. Если удастся справиться с первой задачей, то найдутся и подходящие средства для решения второй.

Эти диссиденты внутри общества являются той тканью социального организма, в которой генерируется прогресс. Искусство управления государством по большому счету состоит в том, чтобы выращивать большее число таких диссидентов и находить соответствующее применение их силам. Советская система направляла тех из подобных диссидентов, которых не уничтожила, в сферу физической науки и непосредственно связанные с ней области. Фактически сам В.И.Ленин дал образец такой политики, когда разъяснил мотивы предоставления особых условий для нейрофизиолога Павлова; привлечение же таких ученых, как Вернадский, знаменовало собой еще лучшую парадигму, чем в случае с Павловым. Поскольку при всех прегрешениях советского сообщества ученых, в которых они были ничуть не хуже своих современников на Западе, а порой и лучше, они представляли передний край культурных достижений, завещанных Советским Союзом и Россией прежней — России и миру сегодняшнего дня.

Эта роль советской науки в полезном освоении такого диссидентства, составляет часть опыта, живущего ныне в культуре сегодняшней России, к которому граждане России могут обратиться в поисках «доступной» модели реконструкции экономики страны, пребывающей сейчас в банкротстве. Здесь, в этой грани советского опыта они могут найти то наследие внутри своего же общества, которое лучше всего выражает присущее им истинно человеческое и то, что следует развивать, чтобы эффективно мобилизовать человеческую природу для спасения России от ее нынешнего кошмара. Но чтобы преуспеть в этом, следует, не отвергая пользу математики, перенести акцент с виртуальной реальности чисто математической физики на ту позицию экспериментальной физики, которую обозначил Б. Риман. Результатом этого поиска должно стать, в конечном итоге, освобождение науки от оков аристотелевской традиции, омертвляющих мысль и убивающих душу, чтобы вновь открыть в методе Платона подлинные основания современной науки.

Итак, мы подходим к последнему вопросу: как могут выстроить грамотную политику в отношении России нынешние государственные деятели США, в основном функционально безграмотные? Это предупреждение касается тех политиков, которые, под гипнозом составителей опросов, возможно, уяснили, какие мнения на сегодняшний день в относительно большей моде, однако не наделены способностью формулировать реальные понятия, либо не позволяют себе применять такие способности, дабы не препятствовать стремлению, перевешивающему все остальное: выражать твердую поддержку тем из услышанных мнений, которые считаются модными.

По этой причине, а также с учетом важности вопроса об определении фундаментальных основ сегодняшних американо-российских отношений, мы завершаем это исследование развернутым определением этих основ, придерживаясь главного принципа: средства, благодаря которым достигается улучшение условий человеческой жизни, состоят в стимулировании развития творческого потенциала суверенных познавательных способностей личности-индивида в сочетании с таким структурированием общества, которое стимулировало бы применение способностей развитого индивида в тех проявлениях развитого творчества, которые соответствуют задаче ускорения роста потенциальной относительной плотности населения. Короче, речь идет об усилении могущества человечества во вселенной через классические формы прогресса науки и искусств.

Будут ли дети сапожника носить башмаки? Можем ли мы обогатить американо-российские отношения тем продуктом, который Соединенные Штаты, похоже, разучились производить? Сегодня система образования в США разрушает умы последующих поколений методами «деконструкции», хорошим примером которых служат расистские предписания систематического «сворачивания» познавательного развития негритянского населения, по рецептам факультета образования Гарвардского университета. Имеют ли сами Соединенные Штаты какую-либо перспективу на будущее, которую им предстоит соотнести с перспективой России на будущее, если мы продолжаем мириться с унизительными, по сути расистскими, но «политически корректными» методами Стэнфордского университета и т.п., такими, как освобождение учащихся от обязанности овладеть наследием «мертвых белых европейских мужчин» [56] ? («Держите их в невежестве, в нищете и ранней смертности, но пусть они думают, что они хотели этого сами».)