Чтение онлайн

Итак, идет писательское заседание. Я коротко изложил свою просьбу ходатайствовать о переиздании рассказов. Выслушали. Председательствующий предлагает перейти к другому вопросу. Тут вмешался Александр Альфредович Бек:

– Послушайте, товарищи, это все чепуха, что вы говорите, а вот как наш товарищ живет - нет. У него дети, четверо. Есть ли ему, чем их кормить?

Отвечаю на вопрос, говорю, что кормить нечем, живем плохо, продали все. Говорю, что ходил к Лесючевскому с просьбой переиздать сборник рассказов, аЛесючевский, этот гордый, всегда подаваемый как образец партийности, начальник несменяемый, запер двери своего кабинета на ключ, заходил по кабинету вдоль и поперек и говорит: "Владимир Дмитриевич! Вот вы обратились ко мне по вопросу переиздания. Это дело несложное - переиздать ваши рассказы, - всего-то маленькую книжку. Отчего же не переиздать, рассказы неплохие. Да ведь вы же не осознали той критики, которая была направлена в адрес вашего романа. Что-то мы не читали ваших заявлений по этому поводу. Никита Сергеевич сам... такая критика прозвучала в ваш адрес, а вы ничего не осознали. А сколько было в печати... Разве можно не считаться с голосом общественности, которая поднялась против вашей клеветы? Вы должны осознать эту критику. Осознайте - и мы переиздадим ваши рассказы. И хорошо переиздадим!" - вот так ответил Лесючевский. И так я это доложил уважаемой нашей писательской общественности. Бек выслушал, кивнул и как будто бы заснул у камина, где он сидел, - это старое здание, дубовый зал. Затянул пленки глаз, склонил набок голову, пожевал губами немножечко и как будто бы заснул.

– Ну, товарищи, - говорят из президиума, - товарищ Дудинцев доложил нам все хорошо, перейдем, наверное, к другому вопросу... Будем слушать товарища такого-то...

Кто-то встал и собрался докладывать. Тут Бек просыпается и тянет руку. И опять звучит его характерный Беков дребезжащий голос:

– Стойте, простите, пожалуйста. Почему переходим к другому вопросу? Разве с первым вопросом покончено? А где решение, где резолюция? Давайте, товарищи, решим. Наш товарищ, отвечая на мой вопрос, сказал, что он находится в затруднительном положении и что товарищ Лесючевский, член нашего Союза, тоже наш товарищ, что он отнесся бюрократически. Мы должны дать этому факту оценку. Мы должны в отношении товарища Дудинцева принять конструктивное решение. Разве я не прав?

Он имел такое обыкновение - быстро повернуться направо: "Что, разве я не прав?" Потом в другую сторону повернуться: "Что, разве вы не согласны?" И замешательство... Председательствующий что-то говорит...

– Я предлагаю войти с ходатайством в Секретариат Союза о переиздании рассказов Владимира Дмитриевича, - продолжал Бек.

В президиуме как будто согласились, и Бек снова заснул. Голову набок спит. Переходят к другому вопросу. Только начали - Бек опять встает, поднимает руку:

– Товарищи, я не вижу, голосование было? Товарищи, надо, вопрос важный... Что, разве не прав, вы со мной не согласны? Я считаю, что надо проголосовать.

Проголосовали. Все - за. Бек заснул. Это было чудо-зрелище! Начали переходить к другому вопросу. Только перешли - Бек руку тянет.

– Товарищи, а скажите, ну вот мы приняли решение, а кому мы поручаем войти с ходатайством в Секретариат? Я считаю, что надо избрать комиссию. Что, вы не согласны?
– и начали избирать комиссию во главе с Львом Никулиным.

Бек - прекрасный человек, прекрасный человек! И умный. И так замечательно умел разговаривать в острые минуты.

Избрали комиссию, переходят к другому делу. Проходит время. Бек опять просыпается.

– Товарищи, а мы зафиксировали это в каком-нибудь документе? Где протокол? Кто ведет протокол? Я не понимаю, товарищи, разве ответственное собрание ведут без протокола, без секретаря? Давайте изберем секретаря и запишем наше решение!
– И все было записано, после чего Бек заснул и больше не просыпался.

И вот я, ликуя, побежал домой, радую семью, говорю, будем переиздавать сборник рассказов. Веселися, Русь! Да, но продолжение следует...

Что же было дальше? А вот что. Заседал Секретариат Союза писателей СССР. На этом секретариате оказался, на мою голову, Лесючевский. Он, кажется, даже был секретарем. И вот Лев Никулин доложил, что секция прозы приняла такое-то решение. Доложил - и развел руками. "И представьте себе, меня заставили... и мне не остается ничего иного, как, товарищи, доложить вам, поскольку они меня уполномочили..."

– Товарищ Никулин, - вскакивает Лесючевский, - вы сами не знаете, что вы здесь говорите! За кого вы ходатайствуете! Это такой-то и сякой-то... И началось...

А Льву Никулину и не нужно было такого сильного наскока. Он моментально забрал назад заявление секции прозы. И отказался ходатайствовать за такого... полностью солидаризировался с Лесючевским. А то, что за его спиной стояла общественность, зрелый коллектив московских прозаиков, это было наплевать. Он взял всё назад, и никакого переиздания не состоялось. Вот такие дела..

Глава 23

К ВАМ ЕДЕТ ГЕРР НАННЕН!

Это был звонок из Иностранной комиссии: "Едет ваш немецкий издатель". А между тем дома совершенно пусто. Спервоначалу я, как получил свои гонорары, размахнулся. Затащил в кабинет "Хельгу" - такой черно-перламутровый книжный шкаф. Был у него такой поперек туловища выступ вроде полочки. Друзья шутили: "Будешь строгать доски на свою непотопляемую".

(Жена. Очередное увлечение моего Володьки - сконструировал якобы совершенно непотопляемую лодку и сооружал ее на даче у друга.)

Купил письменный стол - под стать шкафу. В детскую и третью комнату шкафы, красивые ковры... Живи и пой! А тут такое дело... Хорошо, оказалось, есть, что распродавать. И долго ходить не пришлось. Во дворе у нас два одинаковых дома - один против другого. Много живет писателей. Им и продал, в основном.

Мой первый, купленный на мой первый гонорар стол и сейчас где-то стоит. Один из моих очень дорогих мне людей, которые понимают мою книгу и понимают в ней меня, видит в этих нескольких деревяшках меня и видит, что я собой представляю. Это уже не стол, а некоторый такой знак, что ли. Я за этим столом писал "Не хлебом единым". Я не скажу, у кого мой стол. Скажу разрушу уединение, в котором с этим столом находится этот мой человек. Я оберегаю внутреннюю тишину дорогих мне людей.

После первого стола был другой, более похожий на стол. Его у меня купили. Заплатив мне гораздо больше по сравнению с тем, что стоил он. И я эти деньги, к своему стыду, принял. Вот. Но я чувствовал, что здесь дело нечисто: человек хотел мне в трудную минуту помочь. Шкаф! Совсем дорогой книжный такой шкаф - "Хельга", весь играющий какими-то хитрыми огнями, какого-то особого дерева, вроде "птичий глаз". Этот шкаф у меня купил писатель, который, бедный, торговался, хотел дать мне поменьше. Больно уж понравился мой шкаф. Сторговались. Он таки победил меня. Мне были нужны деньги, - и человек торжественно уволок к себе этот шедевр. Он не узнал, что я его облапошил, взял у него кое-что большее. Был он такой вихлявый, похожий на танцора. Послужил моделью для Вонлярлярского из "Белых одежд". Что он писал, я не знаю. Это был один из тех писателей, относительно творчества которых мы ничего не знаем, кроме того, что он член Союза. Вот так - некто в сером. И все. Как он узнал про шкаф? Как-то я с ним ходил, гулял вокруг дома. Это было прямо как у Гамсуна в "Голоде", когда я бегал, где бы денег стрельнуть, и, встречаясь с людьми, очень тонко забрасывал мыслишку, что в одном месте есть хороший шкаф и дешево продается... не хотели бы вы... Вот так я и попал на человека, который заинтересовался, пришел ко мне домой, и дальше все пошло благополучно для него и для меня, и завершилась эта сделка успехом.

Мы же внесли в квартиру другую мебель. У нас во дворе магазин складывал громадные горы ящиков от различных своих товаров. Вот мы и натащили этих ящиков, накрыли их такими тряпочками - и все семейство отлично спало на этих "тахтах".

И однажды они развалились в присутствии шведов. Это был конфуз! Но об этом приключении как-нибудь в другой раз.

И вот, в условиях пустой квартиры, обезмебеленной, в условиях постоянного такого здорового аппетита у всех членов семьи - вдруг раздался звонок телефонный: "Говорят из Иностранной комиссии Союза писателей. Владимир Дмитриевич, как вы смотрите на то, что к вам просится немецкий издатель Генри Наннен, глава издательства "Штерн Ферлаг"? Он уже выехал к вам, будет у вас через час - сорок минут. Имейте в виду: едут на нескольких машинах с киноаппаратами, с корреспондентами... Там целая шайка едет. Приготовьтесь". Я говорю: "Ну что там готовиться?" - "Ну, Владимир Дмитриевич, вы, конечно, не расшибайтесь в лепешку, но, знаете, бутылка коньяка - немцы любят "Двин". Понимаете? Ну и поставьте вазу с пирож-ными немцы любят сладкое". Давно это было, уж лет 30 назад, но как сейчас... даже голос звонившей дамы - низкий, почти мужской... "Да, да, хорошо", соглашаюсь я, а у самого ничего этого нет, а уже говорю: "Да, да".