Чтение онлайн

Повесила она трубку, и мы забегали... Скатерть! Где взять скатерть? К одной соседке. Стулья! К другой. Где взять деньги? На коньяк "Двин" и на пирожные? За стену, к Витьке Гончарову, поэту. Вот так и забегали все, и к моменту к тому, когда надо было, уже стол был накрыт, и уже стояли там, за занавесочкой, и коньяк, и пирожные. Да еще и жинка успела картофельные котлетки с грибным соусом приготовить. Это просто одно из ее коронных блюд, и мы не сомневались, что тот, кто едал омаров и лангустов, и суп из бычьих хвостов, и черепахо-вый суп, отведав это блюдо - с грибным соусом картофельные котлеточки, маленькие такие, по-особенному ею приготовленные, - умрет все равно. И не ошиблись.

И вот дети кричат: "Едут, едут!" Открываем окно и видим некую картину, небывалую для этого двора. Из-за угла выезжают медленным таким, торжественным аллюром три или четыре "мерседеса". Черный, потом едет красный открытый спортивный "мерседес", в котором видны на треножниках камеры, а впереди, рядом с шофером, сидит какой-то большой, объемистый немец коричневого цвета. И сзади там еще "мерседесы". Все они едут, и как-то безошибочно прямо к нашему подъезду, и занимают весь тротуар. Так они подъезжают - уже и к соседним подъездам не подберешься - сплошь в ряд, и оттуда выбираются и торжественно входят к нам в подъезд. Слышно, как идет лифт, мы уже приготовились расшаркиваться и действительно открываем дверь, - и появляется вперед животом, коричневым каким-то, замшевым, - мощный дядя громадного роста - Генри Наннен, за ним - секретарь, там дальше идут какие-то кино-, фоторепортеры с разной аппаратурой, девушка какая-то, переводчица, какие-то еще немецкие "товарищи". Все входят и начинают как-то странно быстро оглядывать квартиру. А квартира, как я сказал, была основательно оголена. Что было? На ящиках были постели. В той светлой комнате с эркером у нас помещались, тоже на ящиках, детки. В длинной большой комнате стоял овальный раздвижной стол, накрытый прекрасной белой камчатной скатертью, взятой у соседки, лежали приборы, из мельхиора ножи и вилки, которые когда-то Бальзак назвал "серебром бедноты". Тут же коньяк ставится, и пирожные ставятся, и несет жена вазу с этими котлетками и соусник с грибным соусом. Знакомимся, сидим разговариваем. И начали они отведывать... Уже жужжит киноаппарат... Потом в ихнем журнале "Дер Штерн" появились фото, многократно повторенные, разные, как я угощаю Наннена грибным соусом, - и пошел непринужденный разговор.

Наннен во все стороны смотрит и постепенно заводится своими вопросами, своим интере-сом к происходящему, к этому явлению, которое он наблюдает. И в конце концов он разродился вопросом: "Господин Дудинцев, - по-немецки говорит, - я несколько удивлен. Вы же богатейший писатель. Почему у вас какая-то странная обстановка в квартире, вы аскет?" Я ему отвечаю - тоже по-немецки, немецкий я знаю прилично: "В первый раз слышу, что я богатей-ший... Обстановка - тут мне мой пионерский галстук не смог подсказать, как вывернуться, потому что уголки ящиков выглядывали из-под тряпок, - обстановка так, нормальная, не беспокоит, не мешает мне работать". В общем, городил что-то такое ввиду явности картины. А он опять удивился, говорит: "Все же я хотел бы спросить: вы получали те деньги, которые я вам перевел?" - "Какие деньги?" - Тут я опять же не смог соврать ничего, потому что слишком неожиданным вопрос оказался. Да и "Международная книга" здесь попалась: слишком уж нагло мне врали, что ничего эти акулы империализма мне не платят. И вот эта акула приехала, задает вопрос - и я растерялся и, естественно, раздражился на "Международную книгу".

"Герр Дудинцев, а ведь я вам перевел большую сумму. Мы, - говорит, уже что-то вроде 1,5 миллиона уже издали экземпляров. А мы же платим вам 13% от проданной книжки. Посчитайте, если книжка 20 марок". В общем, мы посчитали с ним, получилось действительно что-то около 1,5 миллиона - само собой, пальцы как-то начали загибаться. Получилось, значит, что-то 1,5 или 2 миллиона марок. А мы тут сидим, дрожим, занимаем, трясемся, ни черта нет...

Он мне говорит: "Герр Дудинцев, а вы от моего английского коллеги Хатчинсона ничего не получали? Он ведь еще больше вам прислал. Он монополизировал для всех стран, говорящих по-английски". Тут же моментально у меня пальцы забегали - по-английски говорит Австра-лия, Индия, Канада, в Африке много стран, США и, кроме того, сама Англия! И я, естественно, говорю: "Нет, не было". И вот тут-то он сказал исторические слова: "Вот это - капиталисти-ческая эксплуатация!" - так сказал он. И опять же на этот его выпад я не нашелся ничего ответить, не смог рассердиться, гневно одернуть его, ничего я не смог. И наступила такая молчаливая пауза.

Наннен еще какое-то время побыл у меня и уехал, записал какие-то мои слова, приветствие читателям, что-то там еще - и уехал. А история вся эта, она легла в начало второго этапа моих взаимоотношений с "Международной книгой". Дело в том, что с того момента, как Наннен сказал мне все, я начал понимать, что с гонораром этим вот валютным что-то не совсем так, как мне говорили в "Международной книге". Я все же навещал их раза два, напоминал их завиранья: "Миллионером станете, руки не будете подавать, купите "мерседес"". А я никакой не миллионер, и на "мерседесе" не езжу, а вот спим на ящиках и еще распродаем мебель. Что такое, мол? А мне в ответ: "Да, Владимир Дмитриевич: мы вам обещали, мы искренне вам обещали. Да вот акулы империализма не хотят ничего платить, ссылаются на то, что Советский Союз не подписал Бернскую конвенцию. Поэтому они перепечатывают спокойно ваш роман и не платят ни копейки, сволочуги". Так они примерно мне говорили. И, получив такие заверения, я, несколько обескураженный, уходил. А между тем туристы всякие иностранные, мои читатели, в том числе весьма солидные лидер какой-то партии из Индии, Крипалани, чуть ли не из Индийского конгресса, приезжал, и еще много разных серьезных людей, - все мне наперебой упорно твердили, что я богатый человек. Естественно, когда говорят такое, то постепенно начинаешь беситься, особенно когда дома нет ни копейки. А в "Международной книге" твердят: акулы империализма не платят ни копейки, все это сплошная ложь и провокация. Поэтому, когда приехал Наннен, я, хотя и был предупрежден "Международной книгой", все же слушал его и во всех интонациях, во всем, что он говорил, неискренности не почувствовал, более того, настораживающие какие-то флюиды, что ли, так на меня подействовали, что я сразу направился в "Международную книгу, слегка уже закипая. Объясняю: ко мне приезжал издатель, то-то и то-то рассказывал, такие-то цифры называл. "А вы, Владимир Дмитриевич, поверили ему? Ведь это чистопробная акула империализма была у вас в гостях, и вы вот оказались не на высоте. Ведь он все лгал. Ну с какой стати было ему говорить правду, говорить, что он ни копейки вам не пла-тит? Вы бы его с лестницы спустили, и он бы не достиг той цели, которую преследовал, едучи к вам со своими киношниками и корреспондентами. А поскольку вы ему поверили, он цели достиг. Какова эта цель? Записать на кинопленку его визит к писателю Дудинцеву, который известен в ФРГ, записать его приветствие читателям, разговор с ним, а потом, уехав в ФРГ, организовать там какую-нибудь телепередачу клеветнического характера, но такую, которая имела бы успех у западногерманского телезрителя. И это дало бы возможность издать дополнительный тираж и получить дополнительный доход. Вот. А вы, Владимир Дмитриевич, попались на удочку и дали ему возможность обогатиться еще раз. Вы сейчас прямо являете собой пример человека, который эксплуатируется западногерманским капиталом. Вы отдали им некую прибавочную стоимость. Они разбогатели, а вы и не заметили, потому что они демагоги, обманщики. Акулы, они и есть - акулы!"

...И я ушел, почесывая в затылке. И так прошло лет десять... И все это время "Междуна-родная книга" копила и плавила мои перлы. Она получала эти деньги и куда-то по своему усмотрению их расходовала. Она, как мне сказали... ведь тут целая история была. Тут и Луи Арагон был каким-то образом к этому делу... Да.. Я сижу, ничего не знаю. Сижу на ящиках. Деньги идут. Каким образом деньги идут? Оказывается, вот каким образом. "Международная книга" сама особенно к этому делу рук не прикладывала. Она дала доверенность на все, связанное с этим романом, французскому "Ажанс литерер артистик паризьен" - такое было агентство, главой которого был некий Сориа, коммунист. И сотрудники были соответствующие. И как мне рассказывали приезжавшие из Франции люди, и советские наши товарищи тоже, и один наш поэт, близко знакомый с Ильей Эренбургом и Арагоном, что все наши... допустим, шахматные матчи, или вот, Давид Ойстрах - гастроли, или там пианисты, или балет, певцы, опера - все дела финансовые проводились через это "Ажанс", оно получало полномочия. И Константин Андроников, секретарь де Голля, как я уже рассказывал, говорил: "Мы все это хорошо знаем, известно, что "Ажанс литерер" концентрирует какие-то деньги, а потом их куда-то отдает кому-то, и это нас беспокоит". Так прошло 10 лет, пока мое "закипание" достигло критической точки.. .

...А что касается эпизода со шведами, пусть Наталка расскажет, а я передохну...

(Жена. В те времена стали нас приглашать на приемы в посольства. И первым было шведское. Там оказался большой почитатель таланта Дудинцева молодой журналист и писатель Ганс Бьеркегрен - видно, он и был инициатором приглашения. Мы вошли, раскла-нялись с послом, господином Сульманом - он в это время был дуайеном дипломатического корпуса в Москве, - с его супругой, и - сразу нас плотным кольцом окружили жаждущие познакомиться с автором "Не хлебом...": корреспонденты, дипломаты... Вопросы, вопросы... В том числе что вам больше нравится в скандинавской культуре. Володя, кажется, в первую очередь назвал своего любимого Гамсуна, в то время у нас запрещенного, еще несколько имен... Композиторов - Грига и Сибелиуса (хоть тот и финн). Не забыл и популярную у нас тогда Астрид Линдгрен с ее "Карлсоном, который живет на крыше". И тут приключилась одна забавная штука. Вдруг кольцо обступивших нас людей раздвигается, протискивается красно-мордая голова, прямо как у Гоголя в "Сорочинской ярмарке": "Не тушуйся, Дудинцев, мы этих Карлсонов знаем!" Так поддержал Дудинцева один из "прикрепленных" к нам, потерявший самообладание от винных паров.

После этого приема мы сдружились с семьей Ганса Бьеркегрена, ходили друг другу в гости. А что до конфуза с ящиками - было такое. Однажды были у нас в гостях Ганс и его светлово-лосая молоденькая жена Ингрид. В те времена резвились у нас в доме два котенка, бешеногла-зый Махно и Бутька. Они устраивали представление на тахте. Ганс и Ингрид, играя с ними, пересели из-за стола на тахту, устроились на краешке - тут и случился конфуз: тахта предупреждающе заскрипела, затрещала и пошатнулась, обнажив слегка "подоплеку". "О, Ганс!" - только и смогла произнести Ингрид. Бьеркегрены еще будут появляться в повести, оттого и привожу этот с виду незначительный, но запомнившийся случай.)

Глава 24

РУКИ ДРУЗЕЙ

Природе свойственно поддерживать равновесие. О врагах-недоброжелателях я уже рассказывал. Но сколько у меня оказалось друзей!
– Тех, кого я узнал в лицо, и тех, кто остался неизвестным. (Что было, кстати, толчком к первому названию "Белых одежд": вначале я назвал свое будущее произведение "Неизвестный солдат", имея в виду тех, кто, совершая добро, остается в тени.) Эти мои друзья не давали мне долго унывать Жизнь наша (имею в виду семью) сделалась интересной, насыщенной приятными сюрпризами и даже веселой. С кого начну?

1. Артисты у нас в гостях. В те времена как-то образовался большой круг самой разнообразной сочувствовавшей мне публики, в котором значительную часть составляли киноартисты. Как я с ними познакомился?... Однажды, часа в два ночи, когда мы всем семейством на голодный желудок улеглись спать... желудок был голодный, как раз самый острый момент... На ящики свои улеглись спать. В детской давно угасли споры... Вдруг ночью раздался звонок. Жена пошла открывать. Слышу - топот. Я насторожился. Когда ночью раздавался звонок, неотступно возникала одна определенная мысль, всегда... Еще недавними были сталинские аресты... Жинка пришла поднимать, говорит: артисты к тебе приехали. Ну, я быстренько оделся, вышел, смотрю в коридоре топчутся: великолепный большой Иван Переверзев, потом артист небольшого роста, который играл Рогожина в "Идиоте", Пархоменко, и Медведев, красивый, высокого роста - играл Телегина в "Хождении по мукам", и еще несколько человек. Пришли и с изысканными манерами, выработанными при посещении кинофестивалей в Каннах, с поклоном изящным рыцарским, с целованием руки моей жене, с вручением конфет ей и с выставлением на стол каких-то изысканных крепких напитков - начали знакомиться. Я сразу заметил, что все они были уверены, что я живу не намного ниже их уровня. Поэтому, когда были выставлены напитки и была подарена драгоценнейшая коробка конфет жене, гости засунули головы в детскую - что-то было подарено шоколадное и дорогое, - все сели за стол, и я вижу: ждут, что принесем закуски. Закуски! И ждут. А у нас уже была вся посуда сдана. Проданы банки все, и - утром идти детям в школу, а чем кормить их - было большой проблемой. И вот они ждут, что мы начнем им доставать из холодильника, а у нас тогда и холодильника-то не было... В общем, совсем было не так, как они предполагали. Тут они друг на друга взглянули - смутились, потом пошептались, и внезапно все исчезли, убежали куда-то. Сказали - мы скоро. Пропадали примерно с час. Потом часа в три ночи вдруг - опять топот, звонок. Приехали. Раздобыли, оказывается где-то такси, куда-то поехали, во Внуково, в аэропорт, где ресторан и ночью работает. Там они взяли много... селедки какой-то, по-ресторанному приготовленной, салаты - и все это высыпали в пакеты такие, "фунтиками", остроконечные. И все это смешали в кучу - селедки, салат, бифштекс... так что можно было подумать, что все со столов смели. Вот всю эту снедь, приехав, они высыпали в большую миску, а потом разложили в тарелки, которые Наталка поставила на стол, тарелки с синей каймой. Вот на них разложили закуску, горками такими, и начался невиданный пир. И знаете, учитывая мое положение, учитывая их значение, учитывая их нравственное состояние, отношение ко мне, ко всему происходящему, я должен сказать, что если бы это еще раз повторилось, то я бы пошел на огромный риск, достал самогон, выгнал бы и поставил, потому что вся эта сцена, все происходящее стоило того, чтобы за него потом пятнадцать суток отсидеть (имея в виду горбачевское время). Вот такая штука.

Да и они, что характерно, - они покупали шоколад, да где-то, бог знает где, как говорится, провалились на дно морское, поднялись за облака и достали где-то сверхредкостные какие-то коробки. Это все преподносили, не предполагали той пустоты, что увидели на столе. Когда же они туда, в ресторан, поехали, там сели во Внукове и говорят официанткам: несите сюда побольше тарелок с закусками разными, и те начали нести... Они там ухитрились выпить, добавить, и тут случилась некая история... Они, как полагается, поглядывали вокруг и вдруг увидели за соседним столиком группу писателей и среди них - Кривицкого Александра Зиновьевича. Актеры вдруг встали, подняли рюмки и начали громко провозглашать тост за меня, за Дудинцева. И, рассказывали они, все за другим столом тоже встали. Все, кроме Кривицкого. Стойкий товарищ!