Чтение онлайн

Договорились вдвоём к мастеру сходить. П.А. жил в переулках рядом с консерваторией. Шли мы вдвоём по улице Герцена (теперь – Б. Никитская) вниз, и голова у меня пухла от проблем и вопросов. Если Кочергин подтвердит подлинность, то сколько же тогда запросит П.А. Где взять деньги? Продавать Вильома? Есть ли смысл в таком обмене? И т. д., и т. п. Пришли в мастерскую. Я говорю П.А.:

– Пойдёмте к мастеру.

– Я не пойду. Великий Леман (мастер начала 20-го века) наблюдал за этим инструментом! А здесь?.. – Пошёл я один.

– Ну вот. Принёс.

– Ну, показывай своего Гранчино. – Поворачивается ко мне, улыбаясь во весь рот. Протягиваю ему инструмент и вижу, как лицо его вытягивается, улыбка исчезла, остался только профессионально цепкий взгляд. Покрутил инструмент в руках и говорит мне сдавленным голосом:

– А ведь она настоящая! Я похожую в Париже у Ватло видел… И смычок… Действительно, «Вильом». Сколько, говоришь, просит? А где он?

– В прихожей. К тебе не пошёл, говорит: «Я знаю, что принёс.»

– А цена – 800 рублей за всё. Не знаю, что и делать. Денег нет. Только если моего «Вильома» продать. Ты его знаешь. Стоит ли менять?

– Какой разговор?! Конечно стоит! Цена Гранчино в таком состоянии – тысячи три. А если переборку сделать – все пять тысяч.

– Ну так что, брать?

– Бери… и беги!

И пошли мы с П.А. дальше. Вниз по улице Герцена, к профессору моему, Сергею Захаровичу, знатоку и ценителю музыкальных инструментов. Показали. Как начал он ругать виолончель:

– Какой это Гранчино? Ну, может быть, итальянец, но какой битый! Это сколько денег на один ремонт уйдёт?! – Я мрачнел всё больше. И так положение почти безвыходное, а он ещё добавил «чернухи»! Идем обратно, вверх от гостиницы «Москва» к Центральному телеграфу. Оба с поникшей головой. Неожиданно П.А. говорит:

– А Вы знаете, Ваш профессор прав. Пожалуй, я снижу цену – 750 рублей. – От такого заявления у меня сдавило горло!.. И отвечаю я ему откровенно:

– Дорогой Пётр Анатольевич. У меня и таких денег нет. Чтобы купить вашу виолончель мне надо свою продать! Но когда это случится – я не знаю…

– Молодой человек, Вы мне понравились. Считайте, что эта виолончель Ваша. Она пока полежит у меня. А когда Вы соберёте деньги – придёте и заберёте её. Неважно, когда!

Дух у меня заняло от таких речей, такого исхода дела. Не знал, как и благодарить…

Продавать я решил Стрнада, тирольца. Предложил студентам. Пробовали. Слушали… В этот период (несколько месяцев) я чуть не потерял своё сокровище.

Прихожу я, однажды, домой, а сестра спрашивает меня:

– Где твоя записная книжка?

– А зачем тебе моя записная книжка?!

– Ну как же, ты ведь сам просил!

– Я?!

– Ну, да!

– Когда?!

– Да сегодня! Звонил твой друг. Говорит, что ты не можешь позвонить сам и просишь срочно передать тебе телефон этого старика, у которого ты виолончель хочешь купить. Я искала-искала твою записную книжку. Говорю ему – нет нигде! А он:

– Поищите ещё! Очень надо! – Я ему, чуть не в слезах: всё обыскала…

Через много лет я встретил этого человека, Володьку Скаргина, и спросил его в лоб, зачем он это сделал?! А он, ничуть не смущаясь:

– Да, понимаешь, по консу слух пошёл, что ты на чердаке у какого-то старика клад нашёл: скрипки и виолончели Страдивари, Гварнери… Ну так что же – тебе одному, что ли, должно было всё это достаться?!

…Продать тирольца удалось только через полгода. Родители с двух сторон разделили между собой недостающие 300 рублей. Так сумма и сложилась. Весной, кажется, в конце февраля – начале марта 68-го я стал владельцем итальянской виолончели 17-го века.

Толя Кочергин объяснил мне:

– Это не виолончель. Первоначально – старинный «бас». Его впоследствии переделали (урезали) под размер и форму виолончели. В результате – мощный, «пробивной» звук прекрасного тембра.

Быстро приспособившись, я уже на «Гранчино» играл отборочное прослушивание для участия в международном конкурсе 68-го года в Мюнхене.

…Это отдельная, конечно, история… На дипломном экзамене в Малом зале московской консерватории отец записывал на магнитофон всю мою программу. Пётр Анатольевич тоже пришёл послушать. Когда я закончил играть он, вместо слов, просто заплакал и ушёл. Не ожидал он от своей «старушки» ни И. С. Баха, ни Р. Шумана…

Федя взялся (в который раз!) за строительство. Дом с участком купил. У дома были только стены да крыша. Фёдор закрыл окна, поставил двери. Внутри что-то успел до зимы (в смысле планировки). В феврале рабочие вернутся из отпуска и продолжат отделку.

Семён растёт. Здоров, оптимистично смотрит на мир, осваивает его. Быстро научился управляться с машиной, которую мы ему привезли. Папа – (Ф.) старается воспитывать смену.

Уже два года исполнилось его доченьке – Полинушке! Растёт, радует родителей. Теперь и Сёма – воспитатель. Помогает. Учит сестрёнку уму-разуму…

Света работает, а Фёдор при детях, при доме. Пока. Закончил Вуз по интернету.

Когда он родился я, помню, сидел на улице Алабяна (рядом с роддомом) на бордюрном камне. Мимо неслись машины. А я думу думал.

Несколько в отупении от нахлынувших событий, пошёл наниматься на работу во вневедомственную охрану – в сторожа.

В «консе» учиться надо было? Это раз. Дома помогать с ребёнком надо? Это два. Деньги нужны были, а стипендия 27 рублей. А повышенную (35 рэ) ещё получить надо. Это три.

А в сторожа студентов брали и платили аж 60 руб. в месяц (потом дошло и до 70!). Определили меня сначала на завод ЖБК. Но скоро перевели ночным сторожем на строительстве Института связи на ул. Народного ополчения (рядом с домом).

Там оттачивал я мастерство… метания ножа и топора. И, естественно, занимался на виолончели. Выгонял строителей после рабочего дня.

Там и спал в короткие ночные часы. Сначала – на столе бригадира. Потом устроился поуютнее. 4+4+1 (для головы) +1 (в ногах). Это стулья. На них – телогрейки.