Чтение онлайн

«О да, чего-то не хватает!» В гостиной он присел и попробовал развлечься, просматривая визитные карточки, переполнявшие поднос, по и это не помогло: непонятная тоска по-прежнему мучила графа. Внезапно он встал, словно приняв окончательное решение, и крикнул:

— Виктор, заложи фаэтон, а я пока оденусь. Хочу на воздух — тут слишком душно.

Через несколько минут граф влез в лёгкую элегантную коляску. Он был одет в чёрный костюм, на жилете красовалась большая цепочка от часов, которую он купил вчера вечером, на манишке белой, тщательно отглаженной сорочки поблёскивали крупные бриллианты.

— Сделаем круг по Прадо, а потом поезжай по улице Обиспо, — усаживаясь, приказал кучеру граф.

Лошади размеренно зацокали подковами по камням мостовой, и лёгкий экипаж быстро отъехал от дома. Граф с наслаждением вдыхал свежий вечерний воздух. Он был, видимо, очень озабочен, так как не замечал поклонов, которыми его приветствовали седоки других экипажей при встрече с фаэтоном.

Как и велел граф, коляска ехала вниз по улице Обиспо. У парфюмерного магазина она остановилась.

Дон Ковео встал с удобного сиденья, неторопливо и спокойно вылез из коляски, вошёл в лавку и прошествовал вдоль прилавков, задерживаясь у некоторых из них. И всё это он проделал такими заученными движениями, словно хотел сказать: «Эй, сеньоры, посмотрите-ка, кто приехал в фаэтоне. Это сам граф Ковео. Поглядите, как он поднимается с сиденья, как спускается на землю, и знайте, что он намерен выбрать и купить здесь различные духи и помады. Теперь вам понятно, не так ли? Ну, вот и отлично».

Однако минут через пять сеньор граф пришёл в полное замешательство: он не знал, какую пудру, духи и помаду ему следовало выбрать среди бесчисленного множества изделий, лежавших перед ним в стеклянных флакончиках, разноцветных коробках из картона, дерева и в фаянсовых баночках. Не менее достоин внимания был вид хозяина и продавцов, которые с необычайным старанием сообщали графу, какие из ароматных товаров будут для него наиболее приятными и подходящими.

Наконец высокородный сеньор решил отобрать дюжину баночек, коробочек, щёточек и пуховочек и строго наказал, чтобы на следующий день часам к одиннадцати, к тому времени, когда он уже проснётся, всё это доставили ему домой.

— Поезжай, — громко приказал кучеру граф, снова садясь в фаэтон. Экипаж покатился дальше по улице Обиспо и наконец остановился на площади Пласа-де-Армас. Граф вошёл в большое здание, но быстро возвратился, так как не застал дома нужного ему человека.

— Это странно: мы всегда подолгу беседовали с ним именно в эти часы. Поезжай дальше! — снова приказал он кучеру.

И фаэтон выехал на улицу О'Рейли.

Граф задумался о том, где ему провести вечер, и в этот миг взгляд его упал на большие афиши, расклеенные на стене и возвещавшие о спектаклях.

Озарённые огнями витрины магазинов, ломившиеся от товаров и мелькавшие по обеим сторонам фаэтона, отражались в глазах вельможи двумя узкими блестящими полосками. Всё это было графу слишком знакомо и потому безразлично: такое зрелище ничего для него не значило, он презирал его, так как в мечтах уже любовался гораздо более прекрасными вещами, которые он увидит, когда отправится в Лондон, Париж, Нью-Йорк.

Экипаж выехал на просторную, хотя и небольшую, площадь Монсеррате. Дон Ковео протянул бамбуковую трость, ткнул ручкой, изображавшей графский герб, в плечо кучера и приказал:

— В «Такон».

И через несколько минут лёгкая коляска остановилась перед портиком театра.

Публика расступалась перед сеньором графом, друзья с почтительного расстояния кланялись ему. Одни лишь мальчишки — продавцы цветов, сладостей, вееров и газет — отважились подойти поближе, но он отогнал их, подняв трость и грозно повертев ею в воздухе.

— Мне ничего не надо, мошенники!

Ещё немного, и он принялся бы колотить тростью этих несчастных оборвышей.

В тот вечер сбор от представления должен был пойти на какие-то благотворительные нужды. В вестибюле театра на столике, покрытом красным сукном, стоял поднос, полный золотых и серебряных монет; вокруг столика сидели дамы из самых знатных семей Гаваны.

Дон Ковео был застигнут врасплох: ему ничего не было известно. Если бы он знал заранее! Но отступать было уже поздно: красавицы с улыбкой смотрели на него, и графу осталось лишь сунуть руку в карман жилета, вытащить шесть золотых унций и бросить их одну за другой на зазвеневший поднос.

Однако дона Ковео ожидало нечто худшее: один из мальчуганов, которых сеньор граф отогнал гневным жестом, предстал перед ним с корзиной, полной цветов, и вельможе поневоле пришлось купить по букетику для каждой сеньоры. О, граф Ковео так галантен!.. Но, несмотря на эти комплименты, он большую часть представления посвятил обдумыванию способа, как избавиться от назойливых мальчишек, продающих цветы у подъездов театров.

Время до начала спектакля он посвятил весёлой болтовне с элегантными дамами-сборщицами, которые всячески старались показать входившим зрителям, с какой фамильярностью и непринуждённостью они общаются со столь высокопоставленным лицом.

Затем граф занял кресло в первом ряду и стал наводить свой лорнет на ложи, повернувшись спиной к сцене, расточая улыбки и отдавая поклоны. Отовсюду па него указывали и смотрели, везде упоминалось его имя. Кто же в Гаване не знал сеньора графа!

Пока дон Ковео сидел в театре, печаль его немного утихла; но когда спектакль кончился и он опять сел в фаэтон, покатившийся по узким, тёмным и пустынным улицам города, который уже два часа пребывал во власти сна, графа снова охватила тоска. «Чего-то мне не хватает!» — думал он, и к горлу подкатывался горький комок.

Граф лёг в постель и тут же словно упал в глубокий, мрачный и холодный колодец, куда но доходил ни один звук из внешнего мира и где полностью исчезало ощущение бытия.

Сеньор граф проснулся, когда большие часы в столовой звонко и размеренно пробили двенадцать ударов.

Вечно одна и та же картина, одни и те же ощущения! Сквозь жалюзи струится солнце, в спальне тёплый и немного влажный воздух, во всём доме тишина, спокойствие, безмятежность. Ни шороха.

Граф уставился на складки тонкого полотняного полога и с минуту пребывал в раздумье. Он чувствовал себя так, словно ему на грудь положили огромный тяжёлый камень. Наконец он облегчённо вздохнул.

«Да, да, женюсь! Вот чего мне не хватает — красавицы жены, чью улыбку я видел бы, просыпаясь; чьи глаза озаряли бы комнату светом, более ласковым, чем сияние солнца; от чьего дыхания становился бы благоуханным и лёгким томительно тяжёлый воздух спальни! Мне недостаёт прекрасной женщины, которая, словно канарейка в золотой клетке, оживляла бы этот пустынный дом своими лёгкими шагами и звонким серебряным голосом. Ах, именно этого — света, воздуха, радости у меня и нет! К чему мне все блага, если ими вместе со мною не наслаждается любимое существо, прелестный ангел, чьё лицо я буду видеть под этим пологом в миг пробуждения, чей взгляд будет исполнен глубокой и целомудренной любви…»