Чтение онлайн

— Я не слышу, что вы говорите. Этот ящик так орет — ни хера не слышно!

Некоторые из сидящих поблизости пассажиров разразились то ли нервным, то ли одобрительным смехом. Эдди перегнулся над почтенной чернокожей женщиной, чтобы тыльной стороной ладони протереть запотевшее стекло. Возможно, ему удастся увидеть, какие улицы они пересекают. Но его объемистая сумка соскользнула с плеча — плечевая лямка промокла, как и одежда Эдди, — и ударила женщину по лицу.

Портфель сбил очки с носа женщины; к счастью, она успела их подхватить у себя на коленях, но схватила она их слишком сильно и выдавила одну линзу из оправы. Она посмотрела на Эдди подслеповатым взглядом, в котором была невменяемость человека, пережившего много разочарований и печалей.

— Зачем вы меня дергаете? — спросила она.

Оглушающая песня о сути, усевшейся на чье-то лицо, мгновенно смолкла. Молодой человек, сидевший на сиденье у прохода, встал, прижав смолкшую магнитолу к груди, как булыжник.

— Это моя мать, — сказал парень. Он был невысок — его макушка едва доходила до узла галстука Эдди, но шея у него была бычья, а плечи — в два раза шире, чем у Эдди. — Ты зачем дергаешь мою мамочку? — спросил молодой человек столь устрашающей наружности.

После того как Эдди вышел из спортивного клуба, он уже в четвертый раз слышал о том, что кто-то кого-то «дергает». Вот почему он никогда не хотел жить в Нью-Йорке.

— Я просто пытался разглядеть, где мы едем и не пора ли мне выходить, — сказал Эдди.

— Пора-пора, — сказал наглый парень, дергая за сигнальный шнурок. Водитель затормозил, и Эдди потерял равновесие. Его тяжелая сумка снова соскользнула с плеча, но на сей раз никого не ударила, потому что Эдди ухватил ее обеими руками. — Вот тут тебе в самый раз выходить, — сказал коренастый парень.

Его мать и несколько других пассажиров согласились с этим.

Может, это уже почти Девяносто вторая, думал Эдди, выходя из автобуса. (Оказалось, что это Восемьдесят первая.) Перед тем как шагнуть на тротуар, он услышал, как кто-то из пассажиров сказал: «Избавились, слава богу!»

Несколько минут спустя Эдди, пробежав по Восемьдесят девятой к восточной стороне Парк-авеню, увидел свободное такси. Даже не соображая, что он всего в трех кварталах вдоль и одном поперек от места назначения, Эдди махнул водителю, сел в машину и сказал, куда ехать.

— Девяносто вторая и Лекс? — сказал водитель. — Черт, вам бы нужно было дойти пешком — вы же весь мокрый!

— Но я опаздываю, — неуверенно ответил Эдди.

— Все опаздывают, — сказал ему таксист.

На счетчике набежало всего ничего, и Эдди попытался ублажить водителя, вручив ему всю горсть мелочи.

— Черт! — завопил таксист. — Что я буду с этим делать?

Хотя бы этот не сказал, что его дергают по пустякам, подумал Эдди, заталкивая монеты назад в карман пиджака. Все купюры в бумажнике Эдди тоже промокли, и таксист и к ним отнесся неодобрительно.

— Ты хуже чем опоздал и промок, — сказал водитель Эдди. — Ты, бля, задерганный какой-то!

— Спасибо, — сказал Эдди. (Как-то раз, пребывая в особо философическом настроении, Мятный О'Хара посоветовал Эдди никогда не воротить нос, слыша комплимент в свой адрес, — в конечном счете этих комплиментов может быть не так уж и много в жизни.)

Так, мокрый и грязный, Эдди О'Хара предстал перед молодой женщиной, проверявшей билеты у входа в переполненный холл «Уай» на Девяносто второй улице.

— Я пришел на чтения. Я знаю, что немного опоздал… — начал Эдди.

— А где ваш билет? — спросила его девушка. — У нас аншлаг. Все билеты проданы уже несколько недель назад.

Аншлаг! Эдди редко видел, чтобы в Концертном зале Кауфмана был аншлаг. Он слышал там несколько чтений знаменитых авторов; он даже представлял публике одного-двух из них. Когда здесь устраивались чтения для самого Эдди, он читал, конечно, вместе с другими приглашенными авторами; только широко известные писатели вроде Рут Коул удостаивались сольных выступлений. В последний раз, когда на чтения приглашался Эдди, мероприятие было заявлено как «вечер романа нравов», а может быть, это был «вечер комического романа нравов». Или «комических нравов»? Эдди запомнилось только, что два других автора, читавших с ним, были занимательнее его.

— Видите ли… — сказал Эдди билетерше. — Мне не нужно билета, потому что я представляющий.

Он выуживал из своего промокшего портфеля экземпляр «Шестидесяти раз», подписанный им для Рут. Он хотел показать девушке свою фотографию на заднике — доказательство того, что он не самозванец.

— Кто вы? — спросила девушка.

Потом она увидела набухшую от дождя книгу, которую Эдди протягивал ей.

(Только на своих книгах Эдди наконец-то добился, чтобы его называли Эд. Отец по-прежнему называл его Эдвард, а все остальные — Эдди. Даже отрицательные отзывы доставляли ему некоторое удовольствие, если его в них называли просто Эд О'Хара.)

— Я — представляющий, — повторил Эдди молоденькой билетерше. — Я — Эд О'Хара.

— О господи! — воскликнула девушка. — Вы — Эдди О'Хара! Они вас заждались. Как же вы поздно!

— Прошу прощения… — начал он, но девушка уже потащила его сквозь толпу.

«Аншлаг!» — думал Эдди.

Ну и публика здесь собралась. И какие молодые. Большинство, похоже, еще студенты. Такая аудитория была нетипична для «Уай», хотя Эдди стал замечать и обычных людей. По представлениям Эдди, «обычные люди» — это была мрачного вида литературная толпа, заранее настроенная против того, что они услышат. Здесь собралась вовсе не та аудитория, которая заявлялась на чтения Эдди О'Хары, — он не видел ни хрупких женщин средних лет, всегда приходящих в одиночестве или в сопровождении весьма смятенной подружки, ни травмированных молодых людей, всегда поражавших Эдди своей слишком пригожей наружностью. (Именно таким видел Эдди и себя: слишком пригожим, вовсе не на мужской манер.)

«Господи Иисусе, что я здесь делаю? — думал Эдди. — Почему я согласился представлять Рут Коул? Почему они попросили меня, — недоумевал он. — Может быть, это была идея Рут?»

Воздух за кулисами был такой спертый, что Эдди не мог отличить запах своего пота от амбре поврежденной дождем одежды, не говоря уже о зловонии натекшей с него лужи.

— Тут рядом с комнатой отдыха есть умывальник, — говорила девушка, — если вы хотите… это… почиститься.

«Я в полном дерьме, и мне нечего им сказать», — решил Эдди.

Долгие годы он представлял себе, как снова встретится с Рут. Но он воображал эту встречу совсем по-другому — что-нибудь более интимное, может быть, ланч или обед. Наверно, и Рут иногда представляла себе, как встречает его. Ведь должен же был Тед рассказать дочери о ее матери и обстоятельствах лета 58-го года; вряд ли Тед стал бы сдерживаться. И естественно, Эдди должен был стать участником истории, если не главным ее злодеем.

И разве неверно было предположить, что Эдди и Рут найдется что сказать друг другу, даже если у них только один общий интерес — Марион? В конечном счете оба они писали романы, хотя и бесконечно разные — Рут была суперзвездой, а Эдди…

«Боже мой, что же я такое? — спросил себя Эдди. — По сравнению с Рут Коул я — нуль».

К такому он пришел выводу. Может быть, именно так и следовало ему начать свою речь.

И тем не менее, когда его пригласили представить Рут Коул, Эдди со всей пылкостью уверовал, что у него есть все основания принять это приглашение. В течение шести лет лелеял он одну тайну, которой хотел поделиться с Рут. В течение шести лет он хранил это свидетельство в себе. Теперь, в этот несчастный вечер, он принес это свидетельство с собой, в своем объемистом коричневом портфеле. Что с того, что оно теперь немного промокло?